olhanninen (olhanninen) wrote,
olhanninen
olhanninen

Параллели: блокада Ленинграда и оккупация Голландии

Сегодня день снятия блокады Ленинграда.

Сегодня в Питере моя мама собирается в свою 47 школу, в качестве, как она шутит, «свадебного генерала», чтобы рассказать детям о блокаде. Каждый год она нервничает и стесняется, но берет себя в руки и идет туда, потому что «нужно, чтобы помнили». Я позвоню ей вечером, и мы тоже поговорим о блокаде и как сложно рассказать, чтобы не соврать, и в то же время не напугать детей правдой, настолько она была страшна именно своей обыденностью, ежедневным страданием и напрягом…

Сегодня в Финляндии я выкладываю в жж подборку ссылок olhanninen с тегом "блокада" - Блокада: воспоминания, фотографии и документы из семейного архива моей мамы. И думаю, что могла бы сделать больше, но не знаю, как. Потому что «нужно, чтобы помнили».
И, наконец, найдя адрес в бумагах, потому что потеряла его на компьютере, случайно удалив письмо, выполняю просьбу своей голландской приятельницы, маминой ровесницы, с которой познакомилась в сентябре, высылая ей групповую фотографию из нашей американской поездки. У нее сломался фотоаппарат и эта фотография не получилась, а показать друзьям хочется.

Сегодня вечером в Голландии элегантная дама 78 лет получит мое письмо с извинениями за задержку, потому что я – растяпа, и вздохнет: «Ох, уж эти русские»… И, может быть, вспомнит, как я рассказывала ей о мамином блокадном детстве, а она – мне о голоде в оккупированном фашистами маленьком городке под Амстердамом, когда их семья прятала еврейскую семью в подвале своего дома.
А дело было так…

Однажды в Америке…
...в маленьком городке, не доезжая Долины Монументов, вываливаюсь я из Мак-Дональдса, хихикая и с милк-шейком. Присаживаюсь на скамеечку к одногруппнице голландке Лиз и на ее вопрос, в чем причина веселья, рассказываю, что у Тарантино в фильме «Криминальное чтиво» Траволта возмущается порядками в европейских Мак-Дональдсах, а я вот обратила внимание, что в Америке все больше, чем в Европе – даже стакан для милк-шейка - небольшое ведро…
Потом заговорили о достоинстве молочных продуктов в разных странах, в Финляндии и Голландии, Израиле…

- Лиз, да где Вы только ни были…
- Да, я много путешествовала, но в Израиле меня принимали совсем иначе…
- Как это?
- Ну… как героиню.
- А почему?
- Наша семья скрывала евреев в войну… Так смешно было, выхожу из самолета в Израиле, ко мне бросается маленький мальчик, который жил у нас в подвале, я с ним, как с куклой, играла, ему два годика было, т.е. он теперь, конечно, старик совсем, как и я, даже не узнала его, плачет, обнимает и - вдруг: «Я Вам заплачу»… Тут я испугалась и кричу: «Глупости, глупости, я сейчас обратно улечу, если Вы такое говорите»… А оказалось, что это он английский плохо знает, его дети объяснили: такое недоразумение… Он хотел сказать: «Отплачу добром»… но не умел правильно выразить… Вот и провезли меня по Израилю, как королеву, все показали. Даже награду мне дали государственную и сказали, что могу к ним на пенсию переезжать, только мне не надо. И журналисты там замучили совсем…
- Лиз, а… расскажите про блок… оккупацию. Знаете, у меня мама, Ваша ровесница, в блокаду в ленинградском совхозе с 10 лет работала, голод был страшный, а как у вас в Голландии?
- О, что такое голод я знаю не понаслышке…


И так слово за слово: я ей про маму, она – про себя.

Как в первые дни оккупации Голландии ее папу, инженера и социалиста, посадили в лагерь, а мама, домохозяйка, осталась с сыном 13 лет,10-летней Лиз и без средств к существованию. Как однажды вечером к маме Лиз пришла соседка, жена портного, по национальности еврейка. А утром мама сказала Лиз и ее брату, что теперь у них в подвале будет жить еврейская семья из 5 человек: супруги с дочкой 9 лет, двухлетним сыном и престарелой бабушкой.
И что об этом нельзя никому говорить, а то будет беда: их всех отправят в лагерь.

Как в любую погоду мама два раза в неделю ездила в Амстердам на рынок менять вещи на еду и за заказами на перешив платья: люди в войну не шили, а в основном перешивали. По дороге обратно она стояла в очередях за продуктами, уж какие в этот момент "давали" в магазине .

Как вся эта еврейская семья безвылазно сидела в подвале. Там супруги-портные целыми днями перешивали одежду, и на эти заработки существовали сами и хозяева-голландцы. Всего 8 человек.

Как боялись, что там, в подвале, умрет старенькая больная еврейская бабушка. И тогда как и где ее хоронить?..

Как старались стирать поменьше, чтобы соседи не увидели много белья и не подумали чего.

Как сады повсюду стали огородами, и брат Лиз ночевал в шалаше на их огороде, чтобы овощи не украли.

Как в этом же подвале голландская и еврейская девочка рисовали, читали книжки, пели песенки и играли с маленьким мальчиком, чтобы он не плакал.

Как, чтобы никто не подумал, что они скрывают еврейскую семью, голландцам приходилось вести прежний образ жизни: маме иногда приглашать подружек на кофе, сыну тусоваться с друзьями, дочке играть с подружками.
Им уже ничего не хотелось: ни бесед, ни гостей, а было нужно общаться не ради собственно общения, а ради спасения, одновременно напряженно прислушиваясь: а не заплакал ли ребенок, не кашляет ли бабушка, не догадались ли гости, что в подвале кто-то есть…

Представьте себе чувства евреев, взрослых и детей, которые сидят в подвале, когда наверху пьют кофе друзья хозяйки и играют друзья их детей.

Представьте себе, как всем этим людям, и большим, и маленьким было СТРАШНО. И голодно.

…Семья Лиз продала тот дом, Лиз вышла замуж и поселилась в другом городе, а много лет спустя, дочь Лиз купила дом предков обратно и зажила там со своей семьей. И однажды, разбирая, оставшиеся от прежних владельцев документы, наткнулась на связку писем на английском, адресованных… ее матери.
Оказывается, их писали дети уже выросшего «маленького еврейского мальчика», разыскивавшего своих спасителей… Потом Лиз поехала в Израиль…

…Мы сидели под цветущим деревом на скамеечке в центре американской пустыни, у нас было еще 20 минут до окончания обеденного перерыва…

И уже я рассказывала Лиз о том, как накануне блокады мама с кузеном перетаскали из наволочек все сухари, насушенные прабабушкой, и заменили их для объема палочками, и как все плакали, когда пришел настоящий голод, а вместо сухарей деревяшки, только сверху несколько штучек, для прикрытия…

Тут Лиз совсем расстроилась:

- И у нас было такое. Несу им хлеб в подвал, а так пахнет, такой мягкий… Моя мама хорошо готовила и хлеб сама пекла, да и не было, где купить: муку доставали, все на еду сменяли – и наше, и этой еврейской семьи, ничего ценного в доме не осталось…
…И несу я этот хлеб в корзине, а даже кусочка отщипнуть нельзя – видно же будет, стыдно. Всем по куску, все считано, на каждого поделено. А пока несу по дому до подвала, все в корзину заглядываю – вдруг крошечки где сами отвалились…

Но когда кастрюлю с супом несла, вылавливала мясные кусочки. Обычно овощной суп, пустой, редко-редко, когда мяса удавалось достать. Мама тогда его мелко-мелко стругала, кастрюля горячая, а я ложку в прихожей спрятала, и несколько кусочков все же выловлю и, не прожевав, проглочу, - было дело…

А однажды еврейская девочка меня засекла! Она одна могла ходить в туалет днем, потому что маленькая, из окон ее не видно было. Ты же знаешь, у нас в Голландии в окна вся жизнь домашняя видна, а зашторивать было бы подозрительно. Поэтому…
И вот я несу эту проклятущую кастрюлю, схватила ложку из-за полки в коридоре, а тут она на меня выскакивает. Немая сцена. Я – ей ложку, она – кусочек и я – кусочек, и побежали с ней вниз.


…Они никогда не говорили об этом, хотя постоянно играли вместе.

Но каждый день еврейская девочка ждала голландскую, чтобы вместе выловить из общего супа по кусочку – редко мяса, чаще брюквы, морковки или картошки.

…Теперь представьте: Лиз сморкается в платочек, плачет, утирает слезы, а я ее обнимаю, утешаю… Встаем со скамеечки. Оборачиваемся. На нас молча смотрит вся группа, столпившаяся у автобуса. Мы с Лиз задержались на ланче лишние полчаса, но никто ни в чем нас не упрекает, хоть и не понимает ничего…

Вот. Рассказала. Потому что «нужно, чтобы помнили». Правду, а не только сериалы про военную жизнь, которые тоже, конечно, нужны… Но пусть будут и моя мама, и дама из Амстердама тоже. Которой я сейчас пишу письмо по-английски и высылаю эту нашу американскую фотографию группы туристов. Лиз на ней – пожилая леди слева от меня, совсем я ее загородила, даже неудобно, а другой фотографии нет.

Tags: Голландия, Израиль, блокада, война, мама
Subscribe

Posts from This Journal “блокада” Tag

promo olhanninen июнь 25, 2017 17:33 37
Buy for 10 tokens
Первый раз вижу фотографию скульптуры с заштрихованным бюстом. Сразу возникло множество вопросов относительно использования изображения живого человека. А ограничивает ли сейчас закон использование фотографии и шире - образа - человека? Можно ли с изображением другого делать все, что угодно? Чем…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 76 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →