olhanninen (olhanninen) wrote,
olhanninen
olhanninen

Category:

Благословляя всех подряд


Не помню точно, вроде мне было пятнадцать, а может, четырнадцать. Мятущееся я была существо, мятущееся. Но временно, в детстве и ранней юности моя неспокойная душа с телом и без металась не поступками, а мыслями. За них получала в школе и дома. Сначала дома, чтобы в школе не выдавала, потом в школе - потому что не слушалась предков и все-таки выдавала. Выдавала мысли. А к тому, первому разу, я готовилась долго. Я не думала, что меня заберут.

Вернее, я была уверена, что что-то случится. Но мечтала, что меня заберет прекрасный принц, что так я его встречу, потому что на меня никто не обращает внимания, вернее, обращают, но все - не те. А меня забрали в милицию. И прекрасного принца там не было, это уж точно.

Я решила в свои именины, а моя сестра где-то вычитала, что именины Ольги и Елены в один день - 27 июля (или 30, черт, не помню), выйти на Невский в белом платье 19-го - начала 20-го века. И вышла.

То есть сначала я его долго и упорно шила, все выспрашивала бабулю, как же одевалась ее мама: рукава с пуговками от запястья до локтя, потому буфы, платье расширяется, но немного, от груди, воротник стоечка. И обязательно маленькая шляпка и кружевной зонтик. Так - в белое или светлое - они одевались летом, бабушка говорила. Правда, перчатки не получились, как я ни старалась. Конечно, попробуй все это сшей из спертых у родителей простыней… Но я сшила. Полгода почти шила, потому что не очень рукастая - иногда бросала, если честно, потому что не выходило так, как надо, но потом снова принималась. Получилось. Зонтик папин старый ободрала, нашила кружева, надела белые босоножки - туфель не было, но их под платьем до пола было не видно. Завила волосы спиральками по бокам от прически кукишем.

Я казалась себе красавицей. И, наверное, ею была.
Такси вызвала на дом, для этого долго копила деньги от завтраков - в школе не ела.

Таксист пытался со мной заговорить, но я сказала, что у меня нет настроения разговаривать и извинилась (слегка надменно). Он довез меня до угла Садовой и Невского, и я пошла по той стороне, где Пассаж. Люди оборачивались, шушукались, показывали пальцами, смеялись.

А я шла. Светило солнце, но жарко не было, было около 10 часов утра, и я была счастлива и горда собой. Ждала комплиментов и восхищения. Но ко мне никто не подходил, более того - люди освобождали мне дорогу. Почувствовала некоторый дискомфорт: все шло не так как-то, настроение стало портиться - может, я напрасно все это затеяла.

Может, мне не нужно так демонстрировать, что я не такая. Что я другая, не из этого века, что я люблю свою красоту и не могу одеваться так, как они - одинаково и пошло. Дошла до "Европейской", там меня уже поджидал воронок и два мента у него. Затолкали - "Садись красавица. Что? Ну-ка быстро садись, бля, я сказал!"

В милиции меня специально, наверное, в воспитательных целях - посадили в обезьянник к алкашам. Попытались вначале поговорить со мной, но я только ругалась и плакала: "Сволочи, вы ничего не понимаете." А после "сволочей" - посадили. Папа приехал через три-четыре часа, он был на важном совещании и до него сразу не смогли дозвониться, а бабушка с мамой - на даче, они меня отпустили помыться - в город. Помылась.

Разговор с папой был аналогичным разговору с ментами, он пыхтел, краснел, говорил о позоре. А потом дал мне пощечину, когда я сказала, что он - такая же сволочь, как менты, раз не хочет понять. Вообще - все сволочи. Я ни о чем не жалела, просто весь мир был гадский. Он и сейчас такой, а я по-прежнему ни о чем не жалею. Просто мне смешно и грустно. Вернее, слегка печально. Когда вспоминаю.

Бабушка, услышав об этом "инциденте", всплеснула руками: "Господи, зачем ты, Оленька? Ну, почему же она ничего не понимает, я же тебе рассказывала не для этого. Ну что же ничего ей не рассказывать, Коля (папе)?"

Мои швейные экзерсисы закончились школьным платьем. Когда мне запретили носить мини, я сшила из двух платьев макси. До пола и с воланом внизу. Очень гимназическое по-моему. Учителя протестовали, но я сказала - или, или. Смирились. Обе стороны.

Потом бабушка умерла. До того первого "кутюрного" ареста я была тихой, читала книжки, мечтала. Но так и не смирилась с обидой, что нельзя жить по книжкам и бала Наташи Ростовой у меня никогда не будет, даже сама себе я его устроить никогда не смогу.

Я познакомилась с хиппи и диссидентами, я их искала и нашла. И меня забирали уже "по делу", как я сама считала. Ведь раб это только тот, кто считает себя рабом. Не раб, это тот - кто считает, что оказался в жопе (даже если родился там) и борется за то, чтобы удрать. Или убить. Я же была рабом, который против рабства: я - раб, но это - неправильно.

Поэтому и забирали меня - по делу: мы протестовали. Например, решали устроить митинг у Казанского собора с лозунгами: "Да здравствует демократия! Свободу слова!" Это продолжалось ровно пять минут: мы приходили, разворачивали лозунги, нас снимали зарубежные корреспонденты, их оттесняла милиция и нас сажали в воронки. Кто-то из "наших" стучал. Я подозреваю, что все. Инкриминировали нам пьяные безобразия. Мы действительно для храбрости выпивали: все равно ведь заберут - не так скучно сидеть будет.

Когда меня арестовали в процессе такой демонстрации в первый раз, то потребовали сдать всех, кто сбил меня с пути истинного, тогда отпустят. Пообещали. И я заложила всех. И это была правда: все, кто окружал меня, сделали так, что мир этот стал мне не мил. Они все были виноваты в том, что я живу так и в такой стране. Я не врала. Врали они. Все. И диссиденты, и правоверные. Я записала в список всех людей, которых знала. Вообще всех. Только извинилась, что не помнила всех адресов и телефонов. Я писала долго, морщила лоб и говорила, что всегда мечтала стать разведчиком - как Штирлиц. И что если я чем могу помочь органам наказать негодяев, которые уродуют общество и меня лично, то я - завсегда. Меня отвели в камеру, а через примерно полчаса вызвали снова. Втолкнули в кабинет к следователю.

"Это директор твоей школы, сука!" - прошипел следователь и дал мне по морде, тыча другой рукой в написанный мной список. "Но ведь сволочь она!" - не сдавалась я, - "они - все сволочи и против советской власти, вы просто не знаете, я вам такое расскажу…" Меня не стали слушать, увели, а потом, вечером, отдали папе: "Забирайте Вашу сумасшедшую, лечится ей надо." И поставили на учет в детскую комнату милиции. Потом. То есть практически сразу, в тот же день.

Всю жизнь у меня было ощущение, что я должна что-то делать. Что так нельзя. Что все так больше продолжаться не может. Что я могу все хоть как-то изменить. И хотя Россия менялась по ходу моей жизни, но - как-то не так.

Потом я устала и вышла на пенсию. Сама так решила - все, с сегодняшнего дня у меня пенсия. И свыклась с мыслью, что я ничего не могу изменить. Через тридцать девять лет после своего рождения только свыклась. Как балерина. Или космонавт - инопланетный. Я поборолась, сколько смогла. А потом уехала оттуда. Теперь буду вспоминать все, если вспомню, сволочи.

Фотографии в пресловутом платье у меня никогда не было, - как-то в голову не пришло, само же оно хранилось, пылилось, пожелтело и выбросилось в очередной переезд. Не надевала я его больше - не случилось.

Но есть одна фотография за 1976 год. В другой одежде, в цивильном виде.
Это не то платье, но та же девочка и тот же год.
Tags: молодость, одежда, полиция, семья
Subscribe

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments