March 31st, 2006

olhanninen olhanninen

Неуставные отношения в детской больнице

1. Больница и стремление к собственной смерти.

Первая часть - описание условий преступления. Буквально - тех условий содержания пациентов, которые в 70-е годы существовали в детских больницах. Вторая часть - описание содержащегося в больницах контингента пациентов.
Если с деталями чего напутала, извините - 35 лет прошло. Пишу уж как запомнилось.
Убийство - в третьей части, поэтому первую и вторую можно пропустить или быстро проглядеть, если не интересно.

Я проснулась, вздохнула, закашлялась, задохнулась, выпучив глаза, не поднимая головы с подушки, посмотрела вокруг, заплакала и снова потеряла сознание от боли. И так несколько раз. Потом очнулась на чуть подольше. Непонятное время дня, сизый сумрак. Я не знала, сколько дней я здесь лежу. Я знала одно: они опять меня отдали, сдали. И снова потекли слезы, - главное дышать неглубоко, маленькими глоточками, тогда не будет так больно

А как иначе это назвать, когда засыпаешь дома, а просыпаешься в больнице?! Сдали. Родители. Предали. Потому что тут мне будет плохо. Мне всегда плохо в больницах.
А дома я согласна даже умереть. Только дома. В больнице - нет. Потому что дома жалеют и чтобы только не отдавали в больницу.

Умирать больно, очень больно, я умирала много раз. Это когда задыхаешься, задыхаешься, затем - ничего не помнишь. А потом легкие раздирает кашлем боль, но дышать при этом все равно невозможно. Не можешь дышать - вот и Надо сосредоточиться и совсем даже не пытаться дышать, тогда умрешь и больно не будет.

У меня умерла прабабушка, баба Дуня, родители сказали, что теперь ей не больно. Откуда родителям знать, - ведь они живы? - а баб Дуня уже не скажет, мертвые не говорят, хоть ты их тряси: я маленькая была, пять лет, на похоронах прокралась поближе и попробовала ее пошевелить, пощекотать, она всегда щекотки боялась, а меня оттащили
Теперь я знаю (мне уже девять) - мертвые не двигаются больше никогда, не говорят и не дышат. Но ведь если не дышишь - это для меня самое главное, самое болезненное! - тогда не больно же, а не дышат только мертвые, значит, смерть - это действительно не больно.

А умирать больно, да, но надо поднатужиться и потерпеть, чтобы не дышать, хотя подводит слабость: а чтобы поднатужиться нужны силы, надо собраться, а их нет, - все на борьбу с болезнью ушли, родители говорят Ведь когда уже смерть - нет, не больно. Даже когда червяки в могиле едят. Но противно - брр
А если выздоровеешь, то все равно будет потом больно, я же все время болею, а они меня кладут в больницу, так что лучше пусть червяки

И еще, когда умираешь, то все вокруг орут: мама, папа, бабушка, сестра - "она умирает!", "типун тебе на язык", "сейчас приедет скорая, что же она не едет, Господи, держись доченька, сейчас, да подержи же ее, не голову, за плечи, под спину подушку повыше", "перестаньте так говорить, она не умрет!" Замолчали бы, как они орут, и в голове стучит, и очень больно, я бы попросила их замолчать, но не могу ничего сказать, кашель уже не душит, не вздохнуть ни капельки, или они шепотом, а у меня каждый звук во всем теле отдается, но они орут, орут

У меня астма. А сейчас пневмония (с ней всегда бывает анафилактический шок, я знаю, - это от лекарств) или астматический бронхит в тяжелой форме. Если бы в нормальной, то они бы меня не сдали в больницу, а кололи бы дома и делали горячие обертывания, папа бы читал, и мама, и сестра (я так люблю, больная, когда мне читают вслух, а когда здоровая - лучше сама), а бабушка бы рассказывала про свое детство и пирожки Плачу.

Снова просыпаюсь. Я в "реанимации", это когда не можешь ходить в туалет сама. Странно, обычно никого, а в этот раз - кругом дети. Откуда их столько заболело?.. У меня сбилась капельница, я описалась, но никого нет, пытаюсь позвать, никто не идет Странно

Проходит несколько дней. Я могу вставать и ходить на горшок. Мне перестали ставить капельницу, но от еды меня рвет, да и противная она какая-то, хуже, чем всегда, но есть никто не заставляет. Странно, обычно сестрички сидят рядом, упрашивают покушать, а в этот раз нет никого. Вырвет, вытираюсь сама, засыпаю, просыпаюсь - тарелку убрали. А горшок не вынесли - воняет. Странно В палате детей стало меньше.

Однажды меня под руки переводят в общую палату, я падаю на кровать и сразу засыпаю. Просыпаюсь от голоса девочки, которая стоит надо мной и говорит подружке: "Смотри, эта не умерла. Я ее помню. Я там тоже лежала. Мы подходили смотреть, как она умирает, а она не умерла. А другая девочка, с которой мы подходили на нее смотреть, вдруг ночью умерла, а утром ее унесли. А эта - нет"
Начинаю различать вонь от одеяла, сырость простынь, жесткость матраса, в промежутках между его катышками резь вогнутой железной сетки и холод. Еще одно одеяло не дали, я просила, но можно надеть на себя все, что есть, и свернуться калачиком. В огромной палате 30 девочек. Тусклый свет через грязные полукруглые огромные окна.

Главное, не споткнуться, когда несешь выносить горшок. А может кто-то по дороге подтолкнуть, ради шутки. Тогда вытирать придется самой. Вонючей тряпкой, описанной другими, не дай Бог еще на себя прольешь - засмеют, да и одежды мало, в чем спать тогда, ведь холодно же, все на себе все время носишь. Поэтому лучше себя пересилить, и ночью ходить в туалет, а на горшок вообще никогда, но пусть стоит на всякий случай. Туалет далеко, нянечка, единственная дежурная по этажу, ругается, что по ночам шастаешь, - нужно не обращать внимания, а то описаешься, и быстро идти в конец длинного коридора. Холодно. Зима. Очень холодно, дует отовсюду, хорошо, что моя кровать не у окна, а в середине палаты. Сейчас я в нее вернусь, уже скоро, хоть она и остыла. Выщербленный пол, с кусками квадратиков линолеума и грязными разводами, очень высокие потолки, стены зелено-коричневые, в подтеках, на потолке черные разводы и в кровать осыпается штукатурка. В туалете разбито окно, дует, очень грязно - над дыркой железные следки для ног. Руки не согреть - кран с горячей водой засорился, слабо течет только холодная. Мерзкий обмылок. Это НЕ Свердловка.

(Поясняю: в своей детской жизни я четыре раза лежала в обычных больницах. В Раухфуса - в младенчестве, где чуть не сдохла от антибиотиков, которые мне нельзя; в Сестрорецке, когда меня прихватило на даче, откуда в шесть лет я бежала, но неудачно - долго шла, устала, потом уже в бессознанке бесплатно ехала в автобусе (почти первый хиповский автостоп!), а по приезду на дачу меня сдали обратно, поскольку отбрасывала коньки; в Алуште, когда в семь лет меня первый раз вывезли на юг (перемена климата, отравление на пляже пирожком с мясом, простуда, воспаление легких - так и папин отпуск прошел); и наконец - в этой, описываемой, название которой по понятным причинам у меня вылетело из памяти - поэтому назовем ее "обычная детская больница".

Все остальные бесчисленные разы я лежала в Свердловке, к которой были приписаны работники ленинградского горкома партии (как мой папа) и их семьи. Там было прилично: и обслуживание, и пациенты. Прилично в смысле - не мучили просто так. И не очень грязно - в меру. А это - очень много. Это, считай, все.
Но даже оттуда, из Свердловки, я приезжала грязной, в прилипшей к телу и стоявшей колом от пота одежде, и в младенчестве такая голодная, что когда дома, только что после больницы я ела, ела, ела - родители плакали, а особенно бабушка и мама, пережившие блокаду, и регулярно носившие мне передачи и чистую одежду - передач с едой я, маленькая, не получала, кроме яблок (с тех пор их ненавижу), а чистую одежду отдавали не распакованной при выписке

Во всех советских больницах было одно ненарушимое правило - родственников в палаты не пускали. Ни к лежачим, ни к ходячим, ни к умирающим. Даже по блату. Даже к детям, когда матери их переставали кормить грудью. Чтобы не разносить инфекцию, объясняли.
По блату возможны были только свидания в неурочные часы - но очень быстро, в приемном покое, с медсестрой на воротах, чтобы начальство не застукало.
Обычные же часы свиданий и прием передач - несколько раз в неделю, почему-то обычно в рабочее время. Все же работают - и медики тоже, что ж они - не люди?

Поэтому родители всегда настаивали на моей выписке, как только миновала опасность для моей мелкой жизни, любые бумаги подписывали, чтобы спасти ребенка Молодцы, знали, где живут и что почем.)

2. Пациенты и неизбежность чужой смерти.

Итак, это была НЕ Свердловка, а - обычная больница. А это значит, что в ней были представлены все слои населения кроме тех, что в Свердловке. (Мама говорит, что в скорой что-то перепутали, и меня отвезли не туда, а потом, когда разобрались, уже было сложно перевозить - все-таки умирающего лучше не таскать из одной больницы в другую, а дать ему спокойно выздороветь или, если не получится, то - того-с)

И среди этих больничных слоев пациентов, конечно же, преобладали низшие, поскольку родителям из этих слоев на своих детей, с одной стороны, было плевать, они у них растут сами по себе; но, с другой, тех, что не закалились естественным образом, а раньше умирали в силу неприспособленности, современная медицина научилась спасать. В больницах.
А сердобольные медики - жалеть: не сразу домой отпускали, а держали подольше, чтобы бедные детки пожили в лучших условиях, чем дома или в детдоме, подлечились от сопутствующих болезней, откормились, обогрелись Многие подолгу жили в больнице, потом отправлялись в санаторий и только потом восвояси, в алкогольный дом или детдом. Весьма гуманно. Для всех, кроме нормальных детей, которым приходилось жить под одной крышей с этими ублюдками.
А они были ублюдки. Потому что гнобили нормальных семейных детей, построив их по тюремным правилам той среды, из которой вышли сами.

Утро начиналось с побудки-обхода врачами. Температуру детям мерили в еще сонном состоянии до этого. Врачи (и с ними студенты) смотрели детей и назначали или подтверждали назначенное ранее лечение на день. Потом по рядам кроватей проходили медсестры: давали таблетки, порошки, микстуры, кололи уколы, ставили банки, горчичники, кого-то отправляли на физиотерапию Затем завтрак, перед которым чистюли умывались (их было немного - вода холодная зимой ну очень неприятна, поверьте, а горячий кран, говорила уже, засорился), чистили зубы единицы (и я не всегда была среди них, - только в дни свиданий с родителями, если честно). Утром сложно было пописать - некоторые девочки, пописав, специально долго стояли в следках над дырками и, смеясь, отталкивали жмущихся других и особенно ноющих малышей, не пуская их облегчиться. Но это еще ничего: если скрестить и зажать ноги, можно подождать, пока они повеселятся

Все начиналось на завтраке. И продолжалось весь день, пока ОНИ не засыпали, умаявшись.

Мальчики и девочки лежали в отдельных палатах. В конце огромного коридора круглосуточно дежурила сидящая за столом нянечка, которая следила, чтобы мальчики не заходили в палату к девочкам, и наоборот. Заметив нарушение, она кричала и выгоняла нарушителей. Больше она ничего не делала, и в сами палаты просто так не заходила. Выздоравливающие девочки и мальчики общались в коридоре, стояли и болтали целыми днями. За курение в туалете гоняли, но табаком там пахло всегда, хотя дерьмом и мочой - больше.
Медперсонал тоже в палаты заходил только по делу - лечить. Полечив, куда-то исчезал. Днем пил чай в сестринской, а ночью - не знаю.
Дети разделялись не только по полу, но и по возрасту. Были палаты для малышей от четырех или пяти лет и до десяти, и от десяти до шестнадцати. Но таких, как я, пограничных девяти- и десятилетних, определяли в палаты, где были свободные места. Мне не повезло, я оказалась в палате для старших.

Лежачим еду приносили в палату холодной, когда было удобно медсестрам. Ходячие питались в столовой - специальной большой комнате, которая во внеедальное время закрывалась на замок. Питались попалатно и быстро. Палата заходила в столовую, повариха черпаком из кастрюли плескала-накладывала в тарелку, пациенты несли еду к столу, ели. Другая повариха стояла в дверях, выпуская поевших и не пуская из чужих палат.
Ну, о больничной еде я особо не буду распространяться. Манная каша с комками описана всеми живописателями совкового быта, не упущены и холодные котлеты с серым комковым пюре, жидкий супчик из не понять чего, черствость хлеба, мерзкий кисель, мутный чай, отсутствие ножей, кривость алюминиевых вилок

Но есть же хочется! Обломись. Тебе оставалось только то, что было совсем несъедобным, потому что даже бумажную котлету шустро вытаскивала из твоей тарелки девочка посноровистей. "Жри пюре," - приговаривая.

С твоей тумбочки пропадала вся еда, переданная родителями тебе лично в руки при свидании. Но иногда на ней появлялась кучка огрызков яблок или в постели ты находила компотные косточки слив. Тогда вся палата смеялась. Смеялись даже большие девочки, которые никого не трогали, а тихо читали свои книжки, видя твою незадачу, они отрывались от чтения и смеялись вместе со всеми. Это были хорошие девочки. Именно потому, что они никого не трогали. Но были и плохие

Плохие девочки собирались в стаи. Они в больнице были давно, и все и всех знали. Доктора и медсестры их любили. Они всегда расспрашивали их о всяких разных вещах, одобрительно хлопали по спине, приносили яблочко, конфетку. Зачем они это делали? Ведь эти девочки крали или, чаще, силой, на глазах у всех, отбирали передачи родителей у более слабых, лежачих или помладше. Хорошие девочки постарше ели все на свиданиях в приемном покое или сами "угощали" плохих девочек. А малыши жалели свою еду и плакали тихонько (а то, если плакали громко, то другие смеялись и щипали или по башке били щелбанами, иногда с оттяжкой, аж голова моталась - ЖАДИНЫ же, "надо пиздить"). Лежачим было все равно, они не хотели есть.

У плохих девочек были вожди (вожачки, вождицы?). Обычно одна сильная девочка на палату. И ее подруги - они ложились все вместе в каком-нибудь одном углу. Если их подружку выписывали и кровать освобождалась, а на нее клали "малышню", младшую девочку, то девочки производили перераспределение - заставляли всех меняться кроватями, чтобы им лежать вместе, чтобы было удобнее разговаривать по ночам и вообще. Иногда они дрались. Но на это лучше было не смотреть, а делать вид, что спишь, а то могут и побить - "чео зыришь-то, сука, ща, блядь, получишь, на хуй!"
Многие из них давно ебались, об этом они любили поговорить, особенно ночью. А хороших старших девочек, ни к кому не пристающих и читающих книжки, дразнили "целками". Те краснели и молчали.

Не могу сказать, что эти плохие девочки были более грязные и вонючие, чем все остальные, - в буквальном смысле слова. Мы все воняли. А родители нас на свиданиях за вонючесть ругали и совали чистую одежду. Но чистая же одежда быстро становится грязной, если ее надевать на грязное тело. Глупые родители.

Они вели себя вонюче, это да. Когда им было скучно (а скучно им было часто, потому что они уже все друг о друге друг другу рассказали), они начинали кого-то мучить, доводить до слез издевками, бить и щипать. Если кто-то ну очень громко начинал кричать, прибегала нянечка. Вбежит нянечка, посмотрит - все тихо мирно, только одна девочка плачет. "Что случилось?" - "Ничего" - нельзя же жаловаться. "Точно?" - "Да, к маме хочу-у-у" - "Как тебе не стыдно, такая большая девочка, а нюнишь, как маленькая, ну-ка, прекрати сейчас же, вот я доктору скажу, он тебе бОльный укол пропишет" И прекращаешь, давишься рыданиями, а сказать-то правду, что обижают, нельзя, нельзя быть ЖАЛОБОЙ.

Ну, пожалуешься нянечке, я попробовала один раз - а толку: тебя же маме не отдадут, а нянечка не будет вечно ругать плохую, обидевшую тебя девочку, уйдет нянечка - и ты останешься с девочкой один на один при всех. И она тебя будет долго бить, а ты будешь ТРУСИХА, потому что трус - это тот, кто не может защититься, а не тот, кто боится, врали тебе все родители и их сказки. Тебя будут бить и приговаривать: "трусиха, ну дай мне сдачи, ну, ну, смелая, да, давай, не можешь, трусиха, получай, еще, еще, сука, получай". А тебе больно и страшно, как тут защищаться-то?..

Мне одна девочка рассказала, ну та, что видела, как я умираю, и удивилась, что я не умерла, мы потом подружились, она давно лежала и все знала, хоть и моя ровесница была, на полгода старше, что другая девочка пожаловалась родителям, что ее обижают, ну предки давай права качать, так на нее ночью чужой горшок вылили, вот позору-то было: а сестрички решили, что она сама обоссалась, и все над ней смеялись, над зассыхой долго смеялись, пока не выписалась

Самые страшные детские слова: "жадина", "жалоба", "трусиха". Еще - "зассыха", если описаешься от холода или внезапно пропоносит от больничной еды или лекарств или просто так, или выносишь свой горшок, а тебя под руку толкнули Они и вообще обидные, эти слова, и еще за них больно бьют. Если заслужишь, конечно. А не будь

3. Собственно убийство, его причины и последствия.

Все вышеописанное мне было внове и, ясный день, что оно мне не понравилось. Я никогда не была в садике или пионерлагере, я болела. И в школу ходила редко - пару дней в месяц, что-то вроде зачетов сдавать, контрольные и сочинения. Нашу английскую школу уже разбавили пролетарским контингентом строительных рабочих из близлежащего общежития, но я еще не успела с ними пообщаться - болела же часто

Самое же ужасное было в том, что я не знала, сколько мне еще мучиться. Это не от меня зависело, а от моего тела. Если бы я знала, я бы считала дни, вычеркивала, как большевики, когда сидели в царских тюрьмах. Но тело оно могло дать "рецидив". Это когда можешь снова также сильно заболеть сразу после болезни, и, чтобы его избежать, врачи тебя не выписывают, а держат в больнице.
Я была ограничена телом. В пространстве и во времени. С детства я знала, что мое тело - это не я. Разве я бы по своей воле заболела, не сумасшедшая же болеть больно? - это тело само заболело, а не я, я этого как раз вовсе не хотела, я этого боялась, а оно вот подвело

Все бы ничего, пережила бы и это, дотерпела бы до выписки. Но тут случилась беда: ненависть. Меня возненавидела одна из подружек атаманши, главной девочки-вождя нашей палаты. Она стала надо мной особенно активно издеваться и тем развлекать остальных, особенно вот эту атаманшу, дружбой с которой она очень дорожила. Моей врагине было лет 14, у нее были каштановые волосы, которые она покрасила в белый цвет, но давно - коричневые корни уже вылезли. Крупная, высокая, с большой грудью и кулаками, цвет глаз и имя не помню. Как не помню и сами, собственно, издевательства, - помню только, что засыпала и просыпалась под ее "неусыпным" взглядом. Она садилась на мою постель рано утром и начинала громким голосом говорить матерные гадости, ловила меня в коридоре, туалете, порвала библиотечного Майн-Рида, которого мне взяла на свой абонемент сестра (как сестра обиделась!), бросала мне в кровать огрызки и косточки, плевала на мою одежду и тумбочку Я засыпала и просыпалась в слезах, и ей это нравилось. Сдачи я ей дать не могла - попыталась один раз, но она была меня в два раза больше, а я задыхалась, и устала еще до "сражения". Она побила меня легко. И долго. И все смеялись. (Мне опять помешало тело - оно было слабым, непригодным для драки.) А сколько раз я просила ее этого не делать, оставить меня в покое, что я не хочу с ней разговаривать - а ей хоть бы хны, только смеется и пристает

На внеочередное свидание утром заскочила перед работой мама. Сказала, что пока врачи не разрешают меня забрать домой, поскольку опасаются рецидива. Передала маленькую коробочку моих любимых мармеладок - без сахарной обсыпки, мне с сахаром ничего нельзя - у меня нейродермит и аллергия. Шоколад тоже нельзя. И апельсины. Вообще никаких цитрусовых, даже мандарин в Новый год. Я отвернулась и спрятала коробку в пижамные брюки, прижав резинкой. Маму прогнала нянечка - нельзя же, скоро обход. В палате мармелад я засунула под матрас, - вроде никто не заметил. Днем решила угостить двух девочек, с которыми дружила, а остальные 10 штук съесть сама: мне же ничего больше нельзя, хотя никто мне и не предлагал никогда в этой палате Но когда мои подружки, предупрежденные о вкусненькой заначке заранее, тихонько подошли, я залезла под матрас и достала коробочку - и она была пуста. Из угла плохих девочек раздался громовой хохот и крики "жадина" по отношению ко мне. Моя врагиня была счастлива, она подбежала, смеясь, начала меня щипать, пинать и бить с оттяжкой щелбаны, приговаривая, какая я сука, блядь и шибздик ебаный. И тогда я окончательно решила ее убить.

Я и раньше об этом подумывала, но надеялась, вдруг опасность рецидива миновала и меня скоро заберут домой. Нет, не миновала. Не скоро выпишут. Не то, чтобы убивать не хотелось, нет. Но я неважно себя чувствовала, кружилась голова, тошнило и было лень думать, как лучше это сделать. В принципе, только задушить и можно. Зарезать нечем, да и сильно ударить ножом я в силу физической слабости не смогу. Отравить тоже нечем, да я и не разбираюсь в этих лекарствах, как мне знать, где у сестричек яд.

Не было у меня никаких мыслей о том, что "революционеры уничтожают своих врагов", да и их враги были буржуи и жандармы, а эта девочка была бедная, из детдома, может, точно не помню, но их там много было, в этой компании, детдомовских. Что такое христианское всепрощение, я не знала. И об унижении моего достоинства не думала. И об потерпеть еще чуть-чуть. Терпеть - а зачем и сколько? Я могла бы Вам напридумывать кучу трогательных резонов, но тогда у меня их в голове не было.

У меня просто не было другого выхода. Вопросов - смиряться или нет, - у меня тоже не было. Повторяю, я даже не задумывалась ни о чем таком, причинно-следственном, мне нужно было, чтобы меня перестали мучить и больше ничего. А источником была эта плохая девочка. Только ее смерть могла меня избавить от мучений. Фсе.

Итак, задушить. Что-что, а это мне было ой как знакомо, меня саму болезнь душила постоянно. И никакой не веревкой - у меня же сил не хватит, а как подушкой. Точно, когда я болела и задыхалась, это было, как если бы кто-то положил мне на лицо подушку и держал. Вот оно, ура! Но если просто положить подушку, то девочка ее скинет. Руками мне тоже не удержать против этой большой девочки. Поэтому на подушку надо сесть попой. Положить ей на лицо подушку и сесть на нее всем телом, поджав ноги, хоть я и худенькая, но это - вес, ведь больше у меня все равно нет ничего более тяжелого. Тогда она задохнется, перестанет двигаться, умрет и больше не будет меня мучить.

Конечно, мне бы хотелось, чтобы ей было больно, как мне, когда она меня мучила, но я понимала, что этого достичь невозможно. Как? Она же сильнее и у нее есть сильные друзья, а мои подружки всего на свете боялись, как и я, да и что бы мы могли, если бы и не боялись - ведь я не умела мучить других, и они тоже

В ту ночь я не смогла достичь задуманного - заснула рано, эта девочка надо мной издевалась, дергала меня, смеялась, дразнилась, я просила ее отстать, кашляла, у меня поднялась температура, вот и

Прошел еще один ужасный день. Я постаралась поспать в тихий час. Удалось с трудом, но плохие девочки что-то обсуждали, и я таки выспалась. А ночью я подложила под подбородок кулак, и когда голова падала, то просыпалась. И так - много раз. Еще я сама себя щипала, но кулак под подбородком помогал лучше. В очередной раз я проснулась ночью. Все спали. Кто-то постанывал, кто-то храпел и задыхался. Я старалась не кашлять, вернее прокашляться заранее. Прокашлялась.
Взяла свою подушку и ночной горшок, - как запасной вариант (я все продумала, но кроме горшка ничего удобнее не было), - если убить не удастся, то я подниму шум, а утром меня, как хулиганку, выпишут, но лучше убить: а то вдруг рецидив и опять в больницу, но тогда хотя бы в Свердловку

Пришлось несколько раз тихонько сходить к тумбочке плохой девочки и к моей кровати, чтобы убрать ее кружку и всякую мелочь, а то она могла упасть, когда я встану на тумбочку, и разбудить врагиню. Поставила на край девочкиной тумбочки свой горшок, залезла на нее сбоку, набросила подушку ей на лицо и села
Когда она заорала и скинула меня вместе с подушкой руками, я схватила горшок и стала ее бить изо всех сил по голове и чему попало, а она - отбиваться руками

Прибежала нянечка, кто-то из сестричек, сестрички позвали врачей, я плакала, плохая девочка плакала, все проснулись и многие тоже заплакали. Меня увели в палату к малышам, где всю ночь сидела злая сестричка и даже в туалет со мной ходила, а утром отдали вызванной ночью маме. При маме врачи меня стыдили, что я напугала бедную девочку и всех девочек в палате Никому же скандал не нужен
Только моим родителям, наверное. Но и они быстро успокоились, когда я их, вся в слезах, - как они могли обо мне так плохо подумать, - все-таки уверила, что плохую девочку хотела только напугать, а больше - ничего. (Ха. Напугаешь такую).

Рецидива у меня, слава Богу, не было. В следующий раз я попала в больницу через два месяца, как обычно. В Свердловку. Там были нормальные девочки, не приставучие.

А ТАЙНУ я рассказала только сестре: я болела, у меня, кроме нее близких друзей, чтобы не выдали, не было. Ведь не рассказать тайну нельзя, ведь очень-очень хочется. И ей было очень интересно узнать детали того, что я натворила в обычной детскойбольнице, потому что родители были в панике гораздо дольше, чем обычно. Наверное впервые сестра, на семь лет меня старше, выслушала меня, не перебивая, - я даже возгордилась. И шепотом, несмотря на то, что в комнате мы были одни, сказала: "Ну, и правильно - потом, уже нормальным голосом: - Ты правильно поступила. Молодец!" И обняла меня и стала гладить по волосам, а я даже заплакала, а она меня жалела, что было редкостью, ее мое нюньство обычно раздражало, а "телячьих нежностей" сестра вообще терпеть не могла.

И еще моя личная выгода от всей этой истории была также в том, что очень прикольно, зная ТАЙНУ, было потом с задумчивым видом озадачивать родителей всякими недеццкими неудобными вопросами: "А человека можно убить, если он фашист? А если царь? А если буржуй? А если вор?.."

Гуманисты, конечно, захотят спросить меня, жаль мне эту плохую девочку или нет сегодня? И как бы я поступила
Я вас за язык не тянула. Слушайте:
Мне 44 года. Тогда мне было 9. Не хотите же вы сказать, что взрослая православная тетка и маленькая атеистическая девочка понимают протяженность времени и относятся к проблеме тела и личной и чужой смерти одинаково?
Да, я бы потерпела. Некоторое время. Сейчас (Кстати, полагаю, во многом именно потому, что такой опыт нетерпимости в моей жизни уже был).

Но и сейчас я испытываю к этой бедной плохой девочке и ей подобным одно только глубокое отвращение. Мерзость. Мерзость - это доставучий человек, с которым невозможно договориться, чтобы он оставил тебя в покое, не приставал, жил своей жизнью. И мне плевать, сколько человеку лет, какой он национальной, религиозной, сексуальной, социальной или политической ориентации, но если с ним нельзя говорить спокойно, если он не хочет знать позицию другого, если он не понимает, что ПРИСТАВАТЬ НЕЛЬЗЯ, то я с ним буду бороться всеми разрешенными законом методами. Потому что мне 44, а не 9.

Так что, с моей личной колокольни, стремление военных разбавить призывной контингент плохих девоч сори, мальчиков (а что в данном случае большая половая разница?) хорошими, - затея, прямо, скажем, опасная и обоюдоострая, и я бы не советовала ТАК рисковать Дело в том, что приставучих, совсем плохих среди низших слоев больше - когда им скучно, им просто больше нечего делать, как приставать к другим: они же не имеют привычки читать в свободное время.
Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.