olhanninen (olhanninen) wrote,
olhanninen
olhanninen

Categories:

Он родился в деревне Елховка


Батюшке моему любимому посвящается, четыре года как нет его, а мне все хочется для него что-то сделать, но не удается. Наверное, всегда так теперь будет. Ну и пусть.
После того, как мой папа вышел на пенсию, он ни разу не ходил на партсобрания, демонстрации, в театры и музеи, много читал, но в основном только классику, смотрел телевизор, работал на даче и воспитывал внуков.

В праздник Победы он, фронтовик, всегда плевался: "Устроили изо всего балаган, шоу какое-то, лучше бы людям помогли." - "Папа, а как надо? Что бы тебя устроило, что - не балаган?" - "Не знаю, доченька, не так все, если бы знать..." Мои сочинения папе не нравились никогда, так что грешно как-то о подарочности тут говорить. Так просто, вспоминаю письменно.

Под катом - история моей семьи по отцовской линии, начиная с моего прадеда, написанная мною для детей, внуков и друзей. Но и всем остальным не возбраняется, если почитать захотят, - история все-таки, сюжеты использовать можно, конечно, но... обычные они - ничего особенного, чтобы не как у всех. А с точки зрения объективности - вообще труба: я пишу о том, что помню из того, что пытался вспомнить мой папа.

К тому же у меня, как всегда, ничего не получилось, таланта не прибавилось, слова вместе не сложились, было их немного, а ключевых вообще всего три - "и", "потом", "умер".
Давно собиралась, но сделать это именно сейчас подтолкнула меня дискуссия в ЖЖ о том, сколько народу пострадало от сталинского режима - каждая семья или нет. Не знаю, что и сказать (удобное выражение для эдакой многозначительной задумчивости, а?). А, честно говоря, - не хочу, потому что долго рассуждать придется. И не совсем о том. Пусть каждый решает сам - пострадала моя семья или нет.

Вспоминать и записывать было очень тяжело, приходилось себя заставлять, а мысли о том, что и почему мешало я от себя гнала. (Об этом я говорю всю жизнь, попробую хоть раз промолчать.
Сама я такой бы текст читать не стала, если бы была посторонней; а если бы близкой, то - со вздохом.

И еще - там несколько старых фотографий, на мой взгляд - трогательных, а с точки зрения мировой революции - абсолютно типичных.)

Папа родился в деревне Елховка Ново-Бурасского района Саратовской области (или тогда еще - губернии и волости? В свидетельстве о смерти написано "район, область", а свидетельство о рождении не нашла).

Прадед Иван (отчество стерлось временем из папиной памяти, а неточностей он всегда боялся) - смуглый, кудряво- чернявый (практически без седины до смерти был), коренастый, низкорослый и молчаливый крепыш появился в Елховке неизвестно откуда, с женой-татаркой крещеной, незаметной, худенькой и застенчивой, и кучей ребятишек - в конце 19 века. О прошлом своем не говорил даже детям - не любил вопросов: нахмурится, хмыкнет и рукой отстранит. Приехал на двух подводах, с деньгами, поговорил со старостой и сразу начал строиться - не в деревне, но и не так чтобы далеко от нее. В церковь с семьей ходил по воскресеньям и праздникам, потом пил много, говорил мало. Пьяный не дрался, уходил, если чего, молча, но к нему никто и не приставал - странным он им казался, да и народ там жил достаточно мирный. Детей они с женой народили еще много потом, а умирали они мало, вот соседи и завидовали: "Приехал, всю деревню своими заселил..."

Дети выросли, жена умерла. Жить стал один, детей отселил - сыновьям помог дома построить, дочерей замуж выдал, но в гости не ходил и к себе не приглашал, говорил так: "Есть дело - приходи, а внуков не води - шум от них один." Таким мой папа запомнил своего деда и то, что о нем рассказывали. Мальчиком папа был очень любопытный, но это - все, что ему удалось узнать.

Дед, Михаил Иванович, один из средних сыновей, внешне был вылитый отец в молодости, но совсем другой по характеру - душа-человек, аккордеонист, любитель выпить, спеть и посидеть в компании, всем помогал, со всеми дружил, и ему все помогали, а врагов не имел вовсе - бывает, наверное, и такое. Женился на местной, елоховской: "А на ком еще, других-то не было, а то я бы...", - любил шутить и - получал от жены легкий пинок или подзатыльник, если она рядом была, а если нет - продолжал фантазировать.

Мой папа, Николай Михайлович, родился в конце октября, но по местной традиции приписывать рождения к праздникам, его и приписали к ближайшему - 7 ноября.

Все тогда удачно складывалось у его отца: пара детей всего умерла в детстве, младшие были здоровые, а старшие подросли, но еще не отделились, - помогали по хозяйству; приподнялся дед, прикупил земли, нанял двух работников, коровы были - работников и коров папа точно помнит. (Очень интересными животными они ему казались, - к сожалению, не помню, чем именно. Но ведь в детстве все интересно, так он считал и очень удивлялся, когда я говорила, что мне бывало не то, чтобы скучно, а - тоскливо.) А про работников папа мне рассказал, естественно, сильно после перестройки, причем так: "Не знаю уж какие там товарно-денежные отношения их связывали, но скорее всего, они были друзья отца, которые просто жили у нас дома."

Но однажды пришел прадед и кратко сказал, что уезжает из деревни. Старшие и младшие его сыновья, братья деда, отказались, а дед, если хочет, пусть вместе с семьей с ним едет, а нет - так прадед один. Папе шесть лет было, он помнит, как все переполошились, стали собирать вещи - одеяла, занавески, иконы со стен; а почему все-таки решились ехать летом 1929 года и почему именно в Питер - не помнит. Рассказывал, как мать его кричала, что все за паспорта председателю отдали, что коров тоже, что ничего не осталось, что опять рожать ей скоро, что сын Саша ехать не хочет, невеста у него тут, а свадьбу не на что справить...

А голод был уже тогда в разгаре или нет еще (надо посмотреть источники)?
Но потом точно был - и все, из наших, кто остался в деревне - умерли. И этот папин брат Саша, что остался с молодой женой, но их сначала куда-то выслали, а они не доехали - в поезде померли. То есть все остальное потомство прадеда - все папины тети, дяди, их дети (папа не помнил, сколько и кто), - кроме моего уехавшего с прадедом деда, которые остались, - умерли в деревне. Сегодня никто из наших больше в деревне Елховка не живет. А было их, как я уже писала, много.

Мой папа, по просьбе матери, много раз в те годы писал в Елховку, но ответа не было. Только через много лет, перед самой войной, кто-то из выживших соседей вроде написал им обо всем этом. Когда папа читал это письмо бабушке, она плакала, и сестры, и он сам, хоть и пытался сдерживаться. (Или они об этом узнали, когда приехал сын их односельчанина на заработки и в гости зашел - папа точно не помнит, помнит только, что плакали и когда какое-то письмо получили, и после визита бывшего соседа.) Наплакавшись, все долго молились.

Папа не хотел ни молиться, ни маму свою обижать, поэтому, стоя на коленях, про себя повторял стихи, которые в школе задали, а какие именно - забыл потом. (Позже, уже на пратсобраниях, он тоже будет отсиживать, вспоминая бесчисленное множество стихов своих любимых Пушкина и Некрасова, - но - уже не чтобы кого-то не обидеть, а чтобы не обидели его. - Он не хотел, искренне боролся с этой дурной привычкой, пытался вслушиваться в партийные дела, а вспоминались стихи. - Потом на него, безотказного, будут вешать общественные поручения, командировки и присутствия на мероприятиях, на которые некого послать, а дома - из-за этого устраивать скандалы жена и теща, и обижаться дети, что самого интересного и любимого рассказчика - папы - опять нет дома).

...Уехавшие наши тоже не все доехали, папа помнит, что почему-то очень уж долго до Питера ехали, на разных поездах, где-то долго жили, вещи продали почти все, - и один братик родился по дороге и сразу умер, и еще маленькая папина сестричка Дуня, - выехали-то летом, а добрались - к зиме. И прадед мой сразу, как доехали, умер - старый был или устал с дороги. Поселились в верховьях Невы, в деревне, там и похоронили папиного дедушку, где, вроде, микрорайон Девяткино теперь, многоэтажки. А через месяца два и дед, что пошел работать кровельщиком, простудился, и как водкой не лечился, - не помогло: пневмония (поэтому, наверное, папа так ужасался, когда я неоднократно болела ею в детстве - но сейчас уже лечат). И еще кто-то из папиных братьев-сестер. (А фотографий никого из них никогда и не было.) Так папа, его младший брат и трое старших (ненамного, погодки) сестер - остались сиротами. Пятеро (а сначала-то, в Елоховке еще, их было одиннадцать выживших детей в семье).

Моя бабушка Прасковья пошла уборщицей работать на какую-то фабрику и еще куда-то, и еще - в трех местах работала - неграмотная была, а учиться отказывалась - "глупости все, зачем мне, да и устала я, прилечь бы, да еще дел сколько". Папа-первоклассник и три мои тети-школьницы младших классов ей помогали и на работе, и дома, а мой дядя Вася - нет: еще маленький был, года четыре, и болел все.

Но все любили друг друга, жили голодно, тесно, дров не всегда хватало, но - весело, да и огород спасал, за грибами-ягодами-хворостом в лес ходили, и круглый год папа с братом в Неве ловили рыбу. (Рыбалку он полюбил на всю оставшуюся жизнь. И грибы с ягодами собирать. И всегда очень аккуратно убирал квартиру, и меня мучил так делать, чтоб блестело и ни пылинки. А в конце жизни полюбил и огородничанье в садоводстве, когда я ему дачу купила.)

Еще про этот период своей жизни папа рассказывал моему мужу-финну, что они с братом ужасно завидовали проживавшим рядом финнам - пока тех не выселили куда-то в другое место - лодки у них были замечательные, на них рыбаки не боялись даже в плохую погоду рыбачить там, где особенно хорошо клевало, но было быстрое течение. Муж радовался и краснел, как он всегда радуется и краснеет, когда хвалят его соотечественников, но всегда уточнял, что то были не финны, а - ингерманландцы, то есть не совсем, чтобы финны, но - и не чужие: родственники, но дальние.

Все фотографии этого периода, а также все документы на детей живых и покойных, а также мужа со свекром, которые бабушка сберегла во всех переездах в кованном сундучке, погибли в блокаду - они в Питер переехали уже тогда, на Выборгскую сторону, - вместе с самой бабушкой и младшей ее дочкой, моей тетей Наташей, когда в их дом попала бомба.

За год до войны, в 1940 году, папа поступил в педагогическое училище на учителя младших классов и переехал жить в общежитие. Всех студентов там бесплатно кормили обедом, а на ужин, завтрак и помощь маме, брату и сестрам можно было по вечерам подработать грузчиком. Все домашние гордились им, а сам-то он как радовался.
Выбор профессии был правильным - папа всегда любил детей: общаться с ними, рассказывать, играть и учить. А дети любили быть рядом с ним. Мой сын рассказывал, что всегда дулся, когда дедушка организовывал игры с ним и другими детьми, а я ему поддакивала, потому что вспоминала свое детство, что когда твой собственный папа (дедушка) играет с другими тоже, а им нравится - гордишься, но - обидно все-таки.
Потом папа очень сожалел, что отказался от профессии учителя, но - было уже поздно.

Когда началась война, папа, с надеждой все-таки вернуться после победы над врагом, бросил педагогическое училище и поступил в артиллерийское, а через несколько месяцев пошел на фронт - в артиллерийскую разведку. В 18 лет его назначили командующим батареей - предыдущего убило, а оставшиеся вообще безо всякого образования были. Он воевал под Сталинградом, на Курской дуге и закончил войну в Кенигсберге. (Множество его орденов и медалей и несколько военных фотографий с однополчанами я бережно храню). Он много рассказывал мне, моей сестре и внукам о войне, рисовал планы сражений, описывал подвиги своих героических товарищей, хотя теперь мне кажется, что многие рассказы были им взяты из литературы. Нет, он не врал, он говорил так: "А вот был еще случай..." Но не конкретизировал, с кем именно. Может, когда-то давно с них взяли подписку о неразглашении военных секретов, по истечении времени забыли отменить запрет, а папа уже привык... Я могла слушать его рассказы бесконечно, но ничего конкретного сейчас не помню, даже нечетко самый интересный - как однажды они куда-то долго ползли, взяли "языка" (пленного, который мог рассказать о расположении вражеских войск), а потом весь день лежали с этим языком под огнем, и только к вечеру смогли добраться до своих. Помню, что он очень редко говорил "я", в лучшем случае "мы", а чаще - "они", а когда я спрашивала, что чувствовал лично он, отнекивался чем-то вроде "скромность украшает человека, "я" - последняя буква в алфавите". Да что-что, а скромничать он был горазд - всегда старался не выделяться, быть любезным, милым, деликатным. И видно было, что ему это было, в отличие от меня, не тяжело... Тяжело же было от этого иногда его близким (когда я с юношеским максимализмом требовала определенной моральной оценки, а он - отшучивался, что мне казалось двуличием). И иногда - дальним (когда он не защищал друзей на всяких партийных пылесосных собраниях, хотя помогло бы это им - вряд ли, а его бы - точно сгубило). Но он будет сожалеть об этом до конца жизни, и даже пару раз скажет мне об этом).

Один случай из его военного прошлого мне запомнился хорошо. Потому что его последствия я видела часто - мой папа никогда не пил: мог на празднике, когда особенно настаивали, выпить рюмку-другую, но не больше и с отвращением, и потом старался настаивающего в гости не приглашать, а к нему не ходить. Даже если это был фронтовой товарищ. Когда я повзрослела, он рассказал мне, почему: полевая кухня под Сталинградом запаздывала, а в его батарее убивало одного за другим, спирта, который выдавался подушно, оставалось все больше и больше, а еды не было ни капельки три дня. У папы от потребления спирта без еды расстроился желудок, он отошел на минутку, а в это время погибли на батарее все - снаряд попал. Моего папу нашли нескоро и без сознания - его контузило, он весь обморозился, но, что самое ужасное было, по его мнению, - еще и отравился спиртом. "Папа, - веселилась я, - алкоголь-то тебе жизнь спас, а ты его так не любишь!" "Глупости, - кипятился он, - Вот позору-то пережил - жуть! - в госпиталь попал, где все раненые, а я - с такой ерундой." С тех пор и не пил, а лицо все равно было всегда красное, кожа с раздражением.

...В папином архиве хранилось только два письма, написанные папе на фронт его сестрой Пелагией за подписью Полины (она поменяла имя, казавшееся ей устаревшим, - что ж, это было ее имя), и одно от сестры Кати. Письма Полины написаны после смерти их мамы и другой сестры в бомбежку и рождения у тети Полины моей двоюродной сестры Людмилы, о чем собственно в них и говорится, то есть одно до лета 1942, а другое после лета 1943 года (они очень затерты, с пятнами, поэтому подписи и даты неразборчивы). В письме от сестры Кати от говорится, что брат Вася, как только исполнилось 18 лет, пошел на фронт, это было в декабре 1944, а в марте 1945 ему снарядом оторвало ногу до конца бедра, он лежит в госпитале и поправляется.
Папа говорил, что сестры писали ему очень часто, чем поддерживали его боевой дух. Так и говорил. Куда же делись эти остальные письма - не знаю. Пока он был жив, я не задавала очень многих вопросов, но не из деликатности, - просто в голову не приходили.
Действительно, в письмах сестры писали, что живут дружно, - и ни слова о голоде в блокаду и после. (Потом они мне много об этом рассказывали с ужасом и подробностями - какие были пайки, как варили и ели клей и траву, и радостно удивлялись, как выжила маленькая Люся). Но по письмам можно с уверенностью предположить, что давались они писавшим с большим трудом и ошибками и что удовольствия от их написания отправители не получали.

....Жизненные истории моих с отцовской стороны оставшихся в живых двух теть и дяди таковы.
Муж тети Полины погиб на фронте, куда ушел практически сразу после свадьбы, кузину Людмилу она растила одна (помогали брат и сестра). Людмила хорошо закончила школу, пошла работать на завод, поступила учиться на филфак (русский как иностранный), вечернее отделение. Потом работала в железнодорожном институте на кафедре русского языка. У нее, как и у моего папы, ее дяди, оказался дар рассказчика, что обеспечивало ей любовь студентов, друзей, младших двоюродных сестер (мою и сестры) и родившихся у них детей (моих племянницы, племянника и моего сына). Не сложилось у нее завести собственную семью и детей в молодости. Но в 49 лет она вышла замуж за своего студента-пенсионера, уже в перестройку изучавшего русский в качестве хобби, и уехала с ним в Испанию. Куда после его смерти увезла и свою старенькую маму, мою тетю Полину. Слава Богу, наконец-то получила она достойный уход и заботу. (Это не мои слова, - ее).

Сразу после войны старшая сестра отца Катя вышла замуж, родила моего двоюродного брата Валентина и вскорости овдовела. Валя выучился на инженера, женился, родилась дочь Елена, моя двоюродная сестра. Она была на последнем курсе медицинского института, когда у нее обнаружили быстротечный рак крови. Сначала умерла она, потом практически сразу - тоже от рака - ее бабушка, моя тетя Катя, затем через десять лет мой двоюродный брат Валя, тоже от рака, да и пил он, конечно, сильно последние годы.

Дядя Вася, вернувшись с войны одноногим инвалидом, выучился на сапожника, но достаточно быстро спился и умер, лет через пять после войны, кажется. С братом и сестрами он всяческие контакты прекратил задолго до этого - как только вернулся из военного госпиталя, при первой встрече потребовал, чтобы они оставили его в покое и никогда не приходили в артель инвалидов, где он жил. Они до конца приходили, а он их гнал, плакал, дрался костылем и ругался матом.

Будучи активным комсомольцем, а затем - вступившим на Курской дуге - партийцем, папа начал писать статьи во фронтовые листки и газеты. Вполне объяснимо, что, заслуженного фронтовика партийные органы даже уговаривали поступать на журфак. Он поступил, старательно учился - без троек, занимался спортом и участвовал в общественной жизни, но вот писать статьи ему было мучительно. Став папиной женой, мама рассказывала, как он ходил по квартире, делал по дому нужное и не очень, садился за стол, вставал, шел пить чай, снова садился, писал, все вычеркивал, потел, ложился с головной болью, раздражался, что его все отвлекают, а он не может сосредоточиться. И, наконец, выдавал заметку в пару строк про какой-то пароход, успешно сошедший со стапелей.

Это потом я узнала, что так часто бывает, когда великолепный рассказчик не может писать, равно как и наоборот, а тогда все удивлялась, почему папа никогда не опишет всего того, о чем я и все окружающие были готова слушать, забыв обо всем на свете - и даже о том, что это может быть не только некоторым отклонением от "истины", но и прямо противоречащим "убеждениям" слушателя. - Поверьте мне, может, очень даже может Ленин быть самым человечным человеком и гением всех времен, а Сталин, Петр и Грозный - мудрейшими правителями в мире, может, чуть-чуть заблуждавшимися, но совсем капелюшечку, да и то - потому что другого выхода не было. - А после перестройки, узнав о разоблачениях, он очень переживал, что так глупо обманывался: "От нас же все скрывали, как же мы могли знать, ведь мечтали о другом". И читал, и смотрел Радзинского - "вот ведь как было-то".

У меня много папиных старых фотографий того периода. Он и сам увлекался фотографией. И его друзья тоже.

Часть из этих фотографий в наших семейных альбомах в Питере, но и здесь - в Финляндии - есть несколько. Сейчас я смотрю на них.

Вот папа с мамой на катке - танцы на льду, какая-то сложная поддержка или прокрутка. Тогда они завоевали второе место на городских соревнованиях. В момент съемки они еще не знали об этом, но все равно оба счастливо улыбаются.

Познакомились мои папа с мамой на катке, они оба занимались одиночным катанием, но тренеры настоятельно предложили им перейти в парное, потому что там был недобор. Взывали к сознательности, стыдили скромностью - фронтовик, а девушек боится. Папа очень стеснялся знакомиться с девушкой, все отнекивался, но ему сказали, что индивидуалов достаточно, а парных не хватает, пусть считает это партийным заданием: "Вот твоя партнерша, знакомься. " - сказали папе. Он покраснел и пробормотал, что ему очень приятно и что надо много работать, чтобы успеть к соревнованиям, а моя бойкая мама захихикала: "Какой скромный, а мне сказали, что Вы - фронтовик и журналист..." "Был, журналист, заканчиваю", - выдавил папа. И с подачи мамы они вскоре перешли на "ты".

А еще через полгода поженились: "Он меня уболтал, - говорила мама, - фронтовик, ордена, медали, стихи читал, перспективы, кудрявый, вот я голову и потеряла, глупая, молодая была, не разглядела, какой он ограниченный, деревенский и грубый, нет в нем интеллигентности, нет, ты признай, что я права, вот моя мама, твоя бабушка сразу это в нем увидела, отговаривала меня со слезами на глазах, на колени становилась, а я уперлась - любовь и все, так и ты дров наломала в своей жизни, нет, ты согласись со мной, согласись, что я не права, разве?" Да, я помню, как ее мама, моя бабушка, гоняя чаи с приятельницей, поморщившись, обронила об отце: "Дорогая, Вы же видите, Николай - человек совершенно не нашего круга."

Папа свою тещу всегда называл на "вы", и как-то мимоходом заметил, что она предлагала, перейти на "ты", сама к нему так обращалась, а он не мог, у них в семье было принято звать родителей и всех, кто старше, только на "вы", и он, хоть и понимал, что это архаично, пережиток, но - язык не поворачивался.

На мои вопросы о прошлых увлечениях, папа отвечал, что ни до войны, ни, конечно, во время, ни после у него до мамы не было девушки: "Жили мы трудно, учиться нужно было много, вечерами и по выходным подрабатывал, чтобы сестрам и брату помочь - не до того было, нет, мы счастливо жили, ты не думай, но ведь счастье - и в труде, и в учебе, и в любви к Родине, партии, а не только в личной жизни. Мы иначе относились к девушкам, прежде всего как к товарищам, да и вообще не думали об этом."

Вот папа и мама - кудрявый брюнет-жених и блондинка-невеста, волосы корзиночкой заплетенные, - летом на лодке в ЦПКиО им. Кирова (Елагин остров), 1951 год, скоро поженятся. Молодые, сильные, спортивные, белозубые.

"Папа, а когда умер Сталин, ты плакал?" - "Нет, доченька, но я очень страдал, очень, но я сдерживался, я же мужчина, фронтовик - надо сдерживаться, нельзя распускаться." Через много лет, когда в конце перестройки моя старшая сестра, умрет на его руках, он скажет: "На фронте не плакал, когда всех хоронил - никогда не плакал, а тут - держу ее ручку тоненькую, она не дышит уже, слезы так и хлынули..."

Вот папа в промежутке между окончанием университета и свадьбой - на Университетской набережной напротив Исаакия. А вот маминой фотографии там же у меня под рукой нету - она в питерском альбоме - там же, тоже с университетским значком и с медалью - ребенком в блокаду она каждый год с весны до осени работала на огородах. Они оба закончили университет почти одновременно: папа - журфак, а мама - химфак. Скоро они поженятся и уедут в Архангельск, папу почему-то снова забрали в армию, на сей раз в архангельскую армейскую газету. "Он пришел к нам в одной шинели," - любила говорить бабушка. А под горячую руку добавляла: "Вот пусть в ней и уходит, - как джентльмен! Что же нам квартиру из-за него теперь разменивать?!" А когда я, серьезный ребенок, интересовалась, где же эта интересная шинель сейчас находится, бабушка отвечала, что это она сказала в переносном смысле и нельзя все понимать буквально, хоть я и маленькая, а еще неприличнее - подслушивать, что говорят взрослые.

Как ни странно нигде не нашла свадебных фотографий, мама говорит регистрация была скромная, без колец (немодно тогда было), и они опаздывали на архангельский поезд. Переводиться из Архангельска обратно в Ленинград папа будет долго и сложно, мама уедет первой в 1955 году в Питер рожать мою старшую сестру Лену и откажется возвращаться обратно, потому что ребенку нужен бабушкин уход и жизнь в квартире, хоть и коммунальной, а не общаге без горячей воды, а маме - работать по специальности.

В питерском же альбоме фотография, где папа играет на скрипке, купленной в Кеннигсберге (Калининград). Он всегда подчеркивал, что скрипку эту новой купил, - и именно купил, а не взял, - в разграбленном магазине музыкальных инструментов, и для этого долго стучал в забаррикадированную дверь владельца магазина, а тот, напуганный, вылез через окно, наверное, сам не мог открыть собственноручно забитую дверь, хотел убежать, но папа его поймал и отдал деньги, а тот даже брать не хотел, но папа настоял. Эта постаревшая, но почти не пользованная, скрипка лежит у нас дома, в Питере, на книжном шкафу.

Папа с ранней юности очень любил скрипичную музыку, в педучилище у них был прекрасный учитель музыки, который водил их в филармонию и сам часто играл на скрипке на уроках, забывая обо всем на свете, в том числе и об учениках, - за что, вероятно, и сел впоследствии, а, может, и за что другое - папа узнал, когда с фронта вернулся - пришел навестить старого учителя, а тот исчез - папа благоразумно не стал уточнять за что. Папа сам мечтал этому научиться, но в училище на скрипку не было денег, после покупки же в полку над ним смеялись, в университетском и армейском общежитиях - ругались, коммунальные соседи протестовали, а когда переехали в отдельную - плакали дети, и стучали в стену уже соседи по площадке.

А я люблю орган. Фортепиано же - тоже не очень: на нем моя сестра десять лет играла, а сначала долго училась, а я не знала, как бы его сломать, чтобы это прекратить, но незаметно, чтобы не наказали, и пихала ему внутрь спички.

Не судьба была ему играть на скрипке - забросил папа это дело. На скрипку я наткнулась на антресолях случайно, когда мы вместе с папой и моим сыном переезжали на нашу последнюю квартиру, и папа рассказал эту историю, которую я не знала или забыла раньше. Я смотрела на скрипку, думала, что надо что-то сказать, приличествующее случаю, но такое, что не прозвучало бы как издевательство. "Только не надо уговаривать меня начать учиться сейчас, милая, ладно? - где твое чувство юмора?" - сказал папа. Мы посмеялись.

"Папа, а как во время войны вы относились к местным, ну в Кенигсберге, например?" - "Очень хорошо, подкармливали калининградцев, к нам дети в основном бегали, когда мы у полевой кухни кушали, взрослые, наверное, стеснялись, но мы этим детям и с собой еду давали, в котелки каши, хлеба." - "А... ну случаи драк, грабежа, может, женщин обижали?" - "Да как ты могла такое подумать! Никогда! Я таких случаев в нашей части не знаю, у нас замечательные люди были. Вот я тебе расскажу..." - "Так-таки и ни разу ничего не видел?" - "Честно говоря, было что-то подобное один раз: мы с приятелем шли по городу, а трое вроде выпивших, где только взяли, у нас с этим делом строго было, загородили проход девушке. Так наш политрук вверх выстрелил, они все и разбежались. Но только один раз такое видел, даже странно, что ты спрашиваешь." - "И девушка разбежалась, что же она вас, спасителей, не поблагодарила?" - "Ну зачем ты всегда все передергиваешь, зачем?"

Вот папа и мама в Крыму.
Загорелые (оба никогда не обгорали, а равномерно коричневели) и кудрявые, пальмы, белые брюки, у мамы химзавивка, клипсы.

В Питере есть фотография, где папа в семейных трусах прыгает со скалы в воду (у него был первый взрослый разряд по прыжкам в воду (у меня - третий юношеский), ходил в бассейн до пенсии), а мама ужасается, подобрав пышное колоколом платье а ля Мэрилин Монро.

Бабушка досрочно вышла на пенсию, уехала с сестрой на дачу и отпустила их отдохнуть вместе - в первый и последний раз. Они поехали по горкомовской путевке. Папа после перевода из Архангельска в Ленинград работал в военной газете, затем недолго в Ленинградской правде, а потом его забрали в горком партии младшим инструктором в отдел по культуре. Это было счастье - больше не нужно было писать статей, а только инструкции или что там они писали, но - это же совсем другое дело! Лет тридцать он там проработал, но так и не дослужился до старшего.

Очень много фотографий моей сестры Лены в кругу семьи и отдельно, они тогда жили на Большом проспекте Петроградской стороны, недалеко от зоопарка. Огромная, кроме двух семей - моей бабушки и ее подруги, вымершая в блокаду коммуналка вновь заселилась; а наша семья (я уже была в проекте, но беременной мама с папой не снималась - дурной вкус) из одной комнаты переехала наконец (всего семь лет стояли на очереди) в хрущебу на Школьной улице, в Новой Деревне. В трехкомнатную квартиру. Это было не просто счастье - это было гораздо больше. К этому времени, в 1962 году, я и родилась. Праздновали новоселье и мое рождение одновременно. "Могли и раньше квартиру-то получить, а не мучиться, уступил, понимаешь, очередь сотруднице с родителями инвалидами, а мы впятером с ребенком в одной комнате и еще восемнадцать семей в коммуналке, меня саму чуть до инвалидности не довел," - говорила бабушка. "Бог с тобой, нельзя так," - говорила прабабушка, вся в темном и пахнувшая старушкой, которая жила с нами. Это сестра рассказывала.

Вот папа на лыжах. Без рубашки, в одних брюках летит с горы. Есть фотография, где впереди идет сестра, за ней папа тащит меня на веревочке, один конец он обвязал вокруг пояса, а другой с палочкой на конце я держу в руках. Я иногда даже засыпала на лыжной прогулке, когда он вез меня так, но инстинктивно пружинила на маленьких холмиках даже во сне. Происходило это в Комарово, в 40 километрах от Питера. Мы останавливались горкомовской лыжной базе, которая находилась на территории летнего пионерлагеря. Для мелких советских партийных чиновников. Так что, когда я говорю, что никогда не была в пионерлагере, - вру. Была, но зимой и с родителями. Мы приезжали в пятницу поздно вечером, ужинали (самый лучший на свете чай с лимоном в железных подстаканниках - нигде такого не пила больше) и катались на финских санках по слабо освещенным несколькими фонарями дорогам. И мой папа рассказывал и рассказывал нам бесконечные истории, и мы были согласны мерзнуть, хоть в ветер, хоть в буран, -только бы слушать. (Однажды он нам пересказал фильм "Семь невест ефрейтора Збруева", и нас нисколько не удивило, что он остановился на пятнадцатой, перейдя к "Вечерам на хуторе близ Диканьки". Потом я смотрела фильм и читала Гоголя, но так и не смогла понять, как ему удавалось из них - неплохих в общем-то, - сделать нечто столь вкусное, столь желанное, что и я и старшая на семь лет сестра, как только поворачивался ключ в двери бежали с визгом - "папа, расскажи скорее, ну папа же!!!" - и подпирали стены, переминаясь от нетерпения, пока он мыл руки и ужинал - "он уже доедает, скоро уже".)

Потом шли спать. В длинных бараках находились огромные холодные комнаты с одной печкой и множеством кроватей с мокрым пахнущим хлоркой слипшимся постельным бельем, поэтому мы спали в свитерах и трениках. Мужчины и женщины - в разных комнатах, помеченных надписями "Мальчики", "Девочки" и номер отряда. С восьми до десяти завтрак, потом брали напрокат лыжи и шли на лыжную прогулку в сторону Шучьего озера или озера Красавица. Там, где могила Ахматовой. Обязательно заходили туда, папа произносил ритуальную фразу: "Опять украли голубя с могилы, вандалы, смотри-ка. Хорошая поэтесса была, талантливая, но зачем весь этот надрыв, проще надо бы, ближе к народу, радостнее, то ли дело Некрасов..." и читал что-нибудь из Некрасова.

Потом повторялся пятничный вечер, воскресенье воспроизводило субботу и поздно вечером мы уезжали. Однажды папа заснул в электричке, проснулся услышав "Удельная", автоматически выскочил, а нас с сестрой, которые сидели в другом конце вагона, забыл. Но сориентировался, позвонил в милицию, на Финляндском вокзале нас забрали в участок, и скоро туда примчался запыхавшийся, потный, смущенный папа, очень извинялся и благодарил служителей порядка, дома его ждал скандал и вотум недоверия со стороны приболевшей мамы и бабушки, а для нас с сестрой это было - ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

И еще одно, позже. Когда, поругавшись с отцом, мама решила, что нас забрал папа, а папа - что мама, и по отдельности они уехали в Питер, а мы сидели в другом бараке, у сторожа в комнате, и смотрели телевизор (единственный на весь лагерь, с линзой). Папа приехал нас забирать и остался ночевать - электрички уже не ходили, мы школу прогуляли - здорово, а бедный папа опоздал на работу и получил выговор. "А потому что всегда он был - растяпа, растяпа, растяпа," - объяснила нам мама.

"Батюшкой" папу называли мы с сестрой в шутку, поддразнивая, а он притворно обижался: "Завели моду - батюшка, матушка, ангел-маменька, ангел-папенька. Да оставьте вы эти ваши новомодные архаизмы, говорите нормальным языком!"

"Слушай, я совершенно счастлив. Счастье мое вызов. Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала, рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы, я с гордостью несу свое необъяснимое счастье. Прокатят века, школьники будут скучать над историей наших потрясений, все пройдет, все пройдет, но счастье мое, милый друг, счастье мое останется, в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте каменных ступеней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке танцующей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро человеческое одиночество." Владимир Набоков "Письмо в Россию."

Папочка, любимый, но почему ничего нельзя поделать со смертью, пусть не со своей, ну хотя бы с чужой, особенно - с родной?
Tags: Репино, война, папа, семья
Subscribe

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments