olhanninen (olhanninen) wrote,
olhanninen
olhanninen

Category:

МОЙ «КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС» ПРИ РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ – еще НЕ-Я

- …он так страдал… одиночества… вечером, каждый день…
придем все с работы… идет «гулять»… старый был, слабый, забывал все…
кабинет свой постоянно вспоминал… без калош, шарфа, без шапки…
дождь, темень, грязь, ветер… где бродил… часами, до полночи…
мы к нему… в пальто мокром… в кровать… ноги сырые…
лицо одной рукой прикроет, а другой машет на нас…
«Подите, подите, все, все, оставьте меня»…
Ты меня не слушаешь? Я кому все это говорю?!.
-Что?!. Слушай, бабуль, ну ты даешь: я тебя про прадеда что-то по делу спросила,
а ты смотришь в окно, «пахитоской» своей воняешь, всхлипываешь, бубнишь…
А я «Всадник без головы» читаю, интересно… Да! ЧИТАЛА и БУДУ за чаем, - скажи
спасибо, что не за обедом. Не подходи ко мне, отдай книжку, отдай, говорю, дура старая,
это Я тебе щас как дам…
Ну, ладно, ну, все, извини, хватит кукситься, ну, прости меня, видишь,
я закрыла книжку, отложила, ну, не буду больше… Мир?..
Что там прадед-то?.. Да ладно тебе. Понятно, что «богатыри – не мы»,
да-да-да, достойный, самый-самый вежливый, вылитый рыцарь плаща и кинжала,
ну, шпаги… Между прочим, не Калоши, а Галоши надо говорить.
Что он так от одиночества страдал-то: вы его же любили,
не понимали – да? Затравили-поди, как моего папу, своими придирками?..
- При чем здесь ТВОЙ папа?!. МОЙ папа страдал не ОТ, а БЕЗ одиночества!..
И прекрати грызть ногти, сто раз говорила! Что за плебейство!
Тебе как завтра – в парадной пионерской форме или как обычно, только воротнички?..
- а то у меня глажки, глаза бы мои не смотрели…

Я. Из пока ненаписанного рассказа «30 лет без одиночества»


А. Ничто не слишком

…Итак, мы в хрущебной распашоночной трешке в Новой Деревне, на Школьной улице. Папа с мамой - в спальне, сестра - в детской, я с бабушкой - в проходной, чтобы меня успокаивать – я дико орала в детстве с утра до вечера и даже во сне, потом научилась плакать: у меня по практически всей поверхности кожи, кроме маленьких островков, одежда прилипала к телу, и когда я двигалась, то с одного места отдиралась, а другое - царапала… можно представить, но лучше не надо, - а два раза в день – утром и вечером, чтобы одежду поменять, приходилось размачивать компрессами с чередой – нейродермит. Голубоглазое личико в обрамлении светленьких волосиков болезнью поражено практически не было, поэтому посторонним на улице или в гостях было непонятно, почему такое милое существо и так иногда зверски вопит без причины.

Забыла сказать: в прошлую субботу звонила маме, уточнить детали наших квартирных перетрубаций. Уточняя процесс получения распашонки на Школьной, как папа вымаливал ее у горкома, мама сказала, что одним из партийных условий было то, что они меня родят. Типа обязали их, взяв с папы «честное партийное».
Вот я и думаю, может это они для науки старались – посмотреть, какие дети родятся после отравления матерей этим самым секретным новейшим химическим соединением. Эксперимент, ага. Да, пожалуйста, нам для советской науки – ничего не жалко: смотрите.

Добираться до работы всем час: маме - в музей Менделеева (потом в «Издательство Наука»), папе - в Смольный, сестре - в английскую школу на Петроградской. И час обратно. Мы с бабулей, соответственно, дома - какой там детский садик…

Казалось бы, можно выдохнуть и заняться дизайном жилья? Фигушки: у прабабушки Дуни обнаружили рак чего-то в животе (любительницей пошпионить я была с детства, вот и узнала). Года в три: «Баб Дуня, а ты можешь из живота рака достать? Покажи, а?» - шок взрослых, а баб Дуня гладит меня по головке: «Ах, миленькая, кабы могла его достать, так с радостью, но – не могу, глубоко засел, не вылазит, паразит»…
Конечно, мы забрали баб Дуню к себе. А спать она стала на «софе» в проходной – со мной (в кроватке) и бабулей (на раскладушке).

Баб Дуня часто плакала – не от страха смерти: она была на самом деле православная, не от боли: она терпела, пока была в сознании, а вот почему: «Жалко ж, комната пропадет, комнату жалко, заберут же, паразиты»…

«Баб Дуня, бабуля в магазин ушла, меня на тебя оставила, а ты только вяжешь и головой трясешь, мне ж скушшшно-о-о… И чего ты так воняешь, а, всю квартиру провоняла? Вот, Ленка, говорит, что я тоже воняю, потому что мне термит дегтем мажут. А ты чего? Не моешься или старая?.. Почитала бы чего, а то не читаешь мне никогда, все читают, а ты - нет. Может, ты неграмотная? Так я тебя научу, хочешь? Я умею».
«Да я моюсь внученька, три раза на день, старая, наверное, да и болезнь вот… Ну, ты не нюхай, вот сюда сядь, здесь меньше пахнет, а я тебе сказку расскажу, читать-то я не вижу ничего уже…»
«Еще чего – глупости все в сказках и неправда, а вот в книжках – все правда… Слушай, а давай я тебя бабулиной «Красной Москвой» помажу, ты будешь вкусно вонять тогда, давай?.. И, ладно уж, рассказывай тогда свою сказку с глупостями»…

Не гарантирую точность, но такой диалог вполне возможен: родители рассказывали, что я замучила баб Дуню относительно запаха, что она книжек не читает, и перевела на нее все мамины и бабулины духи.

Баб Дуня меня очень любила. Она всех наших любила, но меня, постоянно больную, еще и жалела, любя, а это, считай, в два раза больше. И всем все прощала.

Я ее тоже любила, но за что именно, поняла, когда она умерла: баб Дуня единственная в нашей семье не скандалила. Наоборот, при скандале (что случалось каждый вечер, - и длилось, длилось, то затухая, то возгораясь до поздней ночи) она как-то вжималась в «софу», все сильней трясла головой, иногда молча умоляюще поглядывая по сторонам; а вязать начинала просто в бешенном темпе – я все смотрела и пыталась поймать момент, когда она запутается в этих колесом мелькающих спицах – так и не поймала… да и некогда мне стало ерундой заниматься, когда я тоже научилась говорить…
За всю свою жизнь я встретила весьма немногих, кто умел столь ловко нащупать самое больное место и без устали бить в него со всей силой так, как мои близкие.

Прости Господи, что я все это рассказываю, но ведь это же – правда, и ничего кроме правды, правда, Господи? Если нет, накажи – уж кто-кто, а ты умеешь…

Рассказывала не раз, какая баб Дуня была рукодельница, но шить на машинке ей стало тяжело – глазами ослабела, да и мама часто по вечерам брала на дом редакторскую халтуру – ей мешал стук машинки… Поэтому баб Дуня шила только при дневном свете, а все остальное время вязала. Перед смертью она заканчивала мне жилетку:
«Нюрочка, доченька, когда Оленька подрастет, хоть я и на вырост вяжу, ты вот эти шовчики распусти, а вот эти вставочки вставь, они с вытачками, ей надолго хватит, а вот этими полосочками надставь…»
«Маменька, Вы что, какие выточки?! Оленька - ребенок совсем!»
«Вот я и говорю, когда помру, а Оленька вырастет, ты шовчики распори, а вставочки вставь, только не перепутай, ну, да я надпишу…»
Этот баб Дунин жилетик, штопаный феничками, я до 16 лет примерно доносила – мои первые из третьих рук джинсы смотрелись с ним просто потрясно, а потом выточек стало маловато.

Много раз баб Дуня поутру со слезами упрашивала бабулю отпустить ее в ее комнату в коммуналке, но бабуля упирала руки в боки: «То есть Вы хотите сказать, что вот сейчас я должна бросить больного ребенка и идти ухаживать за Вами в коммуналку, где никаких условий. Что одна, что проживете? А загнетесь там без меня, среди чужих людей, так я виновать себя всю жизнь?! Ишь чего захотели…»
И баб Дуня, ужасно страдая от того, что стесняет «вонизмом» любимых, мылась, «как умалишенная», по три раза на дню, постоянно что-то стирала, пила чай только с мятой, чистила протез после каждой еды, но…

Но… что-то я отвлеклась про любовь… а любовь любовью, но комната-то наша пропасть не должна ни в коем случае, и с этим согласны в семье были все! И началась великая битва за Сестрорецкую…

Б. Победа в битве за Сестрорецкую

Эта битва длилась шесть с половиной лет. Баб Дуня часто говорила, что главное – дожить, что это ее долг, иначе – все пропало… И она не подвела. Почти что…

Главнокомандующим в этой битве была Маклер. Пишу с большой буквы, потому что мама, конечно, сказала мне имя и фамилию сей предприимчивой дамы – такое не забывается, но зачем это другим? Ведь она больше никому помочь не может, если и жива: изменилась жизнь…
Ее верными офицерами были 18 ответственных квартиросъемщиков, а все остальные не менее преданными солдатами в борьбе за наше общее дело: ведь они все хотели одного – жить лучше. Другое дело, что каждый понимал это по-своему…
Маклер в своем генштабе строила цепочки – кто, куда и ЗА СКОЛЬКО (к вопросу о бесплатности жилья при советизме) едет в процессе обмена, а офицеры бегали по позициям, иногда привлекая для этого солдат. В экстренных случаях на поле боевых действий на такси (обменщики скидывались) выезжал(а) и главнокомандующий.

Как в любом коллективе, все обменщики грызлись, тянули одеяло на себя и пытались максимально надуть друг друга. И некоторым это даже удавалось: они брали задаток, а потом отказывались меняться. Их уговаривали, они нехотя соглашались. И все повторялось.

Думается, что… БИЗНЕС-ИДЕЯ № - вы помните какой? – тема для историков (рефераты, курсовые, дипломы, дисеры): «Роль института маклеров в решении жилищной проблемы в условиях развитого социализма».

Главное в нашем деле было держать все эти финансовые аферы в тайне от папы – он никогда не брал, не давал и никогда бы не согласился дать взятку (и). Более того, с него, «нашего дурачка блаженного, христосика юродивого», сталось бы и в милицию обратиться… Поэтому вскоре папа с удивлением заметил, что «наши женщины совсем перестали экономить, мы живем как какие-то буржуи, а питаемся все хуже и хуже, наверное, все на тряпки тратят, безобразие какое, о детях бы подумали, никакой ответственности».

Нет, папочка, не на тряпки – что ж ты «нас совсем за людей не считаешь»! А на светлое будущее в СТАЛИНКЕ в нашем же тихом, интеллигентном районе со свежим воздухом, садами, до парка 20 минут на трамвае, кладбище, где все наши похоронены рядом, – вместо 16,5+11,5+11,5(хрущеба)+12 (баб Дунина коммуналка) нам светило комнаты 21,5+19,5+14,5 - РАЗДЕЛЬНЫЕ; кухня 11,5, раздельный санузел, телефон, 2 прихожие и 2 кладовки! И потолки 3,5 метра!!! А какие окна… А одна комната угловая, с тремя окнами, так была похожая на Залу из бабулиного детства, - только чуть поменьше, ну… не чуть, - что она как впервые увидела ее, то, не сходя с места, разрыдалась.
Но «куда уходят деньги», папе, конечно, не говорили даже дочки – что же мы «совсем что ли»?..

Папа узнал об этом после Победы, когда выяснилось, что мы должны ВСЕМ нашим друзьям и родственникам… И все мое детство эти долги отдавались: перезанимали у одних, отдавали другим и так – по кругу… А обсуждалось все это известным образом – со скандалами, чуть не доходившими до драк. А иногда и не чуть, чего там… При всем этом мои родители алкоголя в рот не брали, не то, что пьянствовать. И не курили. И не изменяли друг другу.

С тех пор я никогда не даю и не беру в долг. И глубоко презираю тех, кто берет и долго не отдает. Поэтому о подобных финансовых обстоятельствах своих приятелей предпочитаю не знать - во избежание.
Если шопничаю с подругой, и забыла дома деньги или не хватает, после покупки сразу бегу домой – отдавать…

…Однажды, классе в третьем, я решила помочь родителям отдать долги, устала слушать про «600 рублей, которые мы никак, как ни крути, к Новому году не соберем», да и жалко было их, бестолочей неэкономных. 600 рублей = 3 папиных зарплаты (190). На что уходили деньги? На еду, квартплату и чуть-чуть на одежду. Налоги платили – их из зарплат сразу вычитали. Бабулина пенсия 40 рублей, мамина зарплата 160, мамины вечерние редакторские халтуры 50. Мы с сестрой – иждивенцы. На примерно 200 (без папиной зарплаты) прожить впятером было нельзя. Ведь мне, ко всему прочему, требовалась еще и куча лекарств.

И за пару месяцев я собрала им в подарок 38 рублей: в школе не завтракала (носила с собой бутеры), покупала на развес не 250 грамм масла, колбасы или сыра, а, с чувством собственного достоинства выдерживая изумленные взгляды продавщиц, 230 грамм (а чеки «теряла»), по дороге в школу и обратно искала пивные бутылки и сдавала, и т.п…

Сначала я хотела собрать 100, оказалось сложно и медленно, потом 50, затем 40, но во время очередного родительского скандала не выдержала и выложила, думала, что они меня расцелуют и сами начнут экономить… Как они орали! И обзывали меня даже «воровкой» и «побирушкой». Накинулись на меня вместе, распри позабыв, бабулю с кухни притащили, сестре устроили допрос с пристрастием – не она ли меня подучила… Я покаялась, расплакалась, сказала, что больше никогда не буду, а в душе плюнула и решила, что фиг когда они с меня хоть копейку получат, но вот я лично нищенствовать не стану – знаю теперь, как денюжку добыть.


Но я забежала вперед. А до этого мы снова обманули государство.

…Почему нельзя было прописать бабулю в баб Дунину коммуналку, а баб Дуню к нам, и тем «избежать риска потерять ВСЕ», мама не помнит – что-то там такое с законами: то ли нельзя было ухудшать жилищные условия (из отдельной в коммунальную), то ли баб Дуня как прабабушка была более дальняя родственница, то ли санитарная норма изменилась, но – нельзя и все.

Наконец, все обменщики (18) между собой согласны, все взятки розданы, бумаги в Бюро обмена жилплощади сданы и этим Бюром приняты (несколько раз сдавали – то одной справки не хватало, то другой), ждем ответа и… тут баб Дуня «чуть не подвела нас своей смертью». На следующий день после сдачи документов, она упала, потеряла сознание и, не приходя в себя, через три дня скончалась в больнице. ДО получения ордеров… Как и дедушка в свое время…

Если бы не Маклер и ее связи – у нас был бы двойной траур, но для того и существует Маклер, чтобы решать вопросы. Все зависит от ЦЕНЫ вопроса. И в этот раз она была очень высока, но нам было уже все равно… Были похороны, на которые меня не взяли – начиналась астма, потом поминки, на которых было действительно грустно – никто не стрекотал спицами в углу «софы», мелко тряся головой, никто не молчал, грустно поглядывая на ругающихся: – когда ушли гости, ругались все.

…А через месяц мы переехали на соседнюю улицу и я пошла в первый класс в ту же английскую школу на Петроградской, что и сестра – час туда на трамвае, час - обратно. Редко. Болела я. И в школу ходила раз-два в месяц, иногда даже несколько дней подряд…

…Я прижимаюсь лбом к стеклу нашей с сестрой угловой комнаты с тремя окнами. На детской площадке дети играют в снежки. А летом те же дети играют в песочнице, в прятки или пятнашки. Я не знаю, как их зовут, но визуально знаю каждого. Уже темнеет, а их никто не зовет домой. «Бесхозные дети, родителям на них наплевать, а они могут простудиться и умереть», - это я прекрасно знаю. Знаю и то, что я никогда не выскочу во двор и не присоединюсь к ним: мне нельзя. Нельзя не только трогать что-нибудь руками на улице, тем более снег или песок, но даже бегать – можно вспотеть, задохнуться и тогда - все.

- Лен, я посчитала, если ты сейчас родишь ребенка, то я с ним смогу поиграть, пока не вырасту, раз ты со мной не хочешь… Через три года, когда с ним уже можно будет играть, мне будет 10, а тебе 17, ты себе тогда другого народишь, если захочешь, или этого обратно заберешь, когда я вырасту и мне будет скучно с ним играть…
- Ты - дура и эгоистка, только о себе и думаешь! Зачем мне ребенок в 14 лет, что я с ним делать буду, учиться когда? А ей играть не с кем – так роди ей. Не понимаешь ничего, вот и молчи. И вообще скажи спасибо, что я с тобой вообще разговариваю после вчерашнего, с ябедой. Помнишь, как вчера меня в туалете закрыла, а потом нажаловалась, что я тебя бью?!. Как вырасту, сразу выйду замуж, чтобы уйти от вас всех, придурков.
- Сама дура, я бабуле скажу, как ты нас всех обзываешь…

=========
Мои посты про квартирный вопрос при социализме:

1. Чтобы разрешить «квартирный вопрос» при развитом социализме, нужно было:
2. МОЙ «КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС» ПРИ РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ – "ЕЩЕ НЕ -Я"
3. МОЙ «КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС» ПРИ РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ: и тут выхожу Я, вся в белом…
4. МОЙ «КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС» ПРИ РАЗВИТОМ СОЦИАЛИЗМЕ:чужие здесь не ходят
Tags: ЖКХ, быт, друзья, идеи, коммуналка, одиночество, семья, соседи, социализм
Subscribe

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 119 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →