olhanninen (olhanninen) wrote,
olhanninen
olhanninen

Category:

Дождливое воспоминание о знании и вере, родителях и детях


psylib.org.ua/books/losew03/txt12.htm Теперь миф превратился для нас в сознательно-личностно-словесную форму,
развертывающуюся к тому же исторически. Это значит, что мы не можем
теперь отбрасывать это "необычное" и "странное" в сторону, ограничиваясь простым
его констатированием. Личность, история, слово – этот ряд понятий привел
нас к необходимости создать такую категорию, которая бы охватила сразу и этот ряд,
и то самое "сверхъестественное", "необыкновенное" и пр., охватила в одной
неделимой точке так, чтобы и эта последняя, вся эта не-вещественная, не-метафизическая,
не-поэтическая, а чисто мифическая отрешенность объединилась бы в единый синтез
с явленностью, с символом, с самосознанием личности, с историческим событием
и с самим словом – этим началом и истоком самого самосознания. Это значит,
что мы приходим к понятию чуда. Миф есть чудо. Вот эта давно жданная и
уже окончательная формула, синтетически охватывающая все рассмотренные
антиномии и антитезы. Всмотримся в это сложное понятие.
А.Ф.Лосев. Диалектика мифа.



...Мне всегда казалось, что наши предки были другие, оч. отличные от нас, и совсем не такие, как показывают в кино или рассказывают в литературе наши современники. И вообще мне всегда странно фильмы смотреть – когда «наши» люди представляют иных: у меня их облики в глазах двоятся: никак не получается, чтобы совсем абстрагироваться от настоящего. Например, сквозь черную форму штурмбанфюрера Штирлица или белый мундир Андрея Болконского постоянно виделся Тихонов при галстуке и костюме на партсобрании или в автобусе. А когда что-то из еще более древнего времени показывают, то даже и этого «двойного восприятия» не возникает, а - мурашки по коже и все тело вопиет: «Неправда, это они играют! Интересно, конечно; я бы тоже хотела так поиграть, но….»

С детства помню это ощущение попытки хоть чуть-чуть приоткрыть тяжеленную дверь, а она не поддается, и ноги скользят по паркету. Когда папа мне читал, - а мне ужасно нравилось, когда читал именно папа, потому что он еще и рассказывал при этом, и тогда создавалась какое-то новое чудесное, но мимолетное произведение, которое потом было, к несчастью, не воспроизвести, - к примеру, книжку про первобытного мальчика, - вот уж не помню, как она называлась. Но как сейчас вижу: я все тщилась и тщилась представить, как же этот мой ровесник жил в первобытности, - не читая книжек, не умываясь каждое утро, везде гуляя босиком, а городов-то тогда не было нигде, хоть сколько ни пройди, - и что он при этом чувствовал, и как видел мир…

Наслаждаться-то папиным чтением-рассказом я наслаждалась, но – не совсем верила, вернее, постоянно сомневалась, еще вернее - постоянно требовала уточнений. Например: первобытному же мальчику, наверное, было ужасно скучно без чтения и фильмов, как же он жил в этой скуке? Хорошо, он жил на природе и скучно ему не было, а, наоборот, интересно, но - тогда зачем придумали книжки и кино, если достаточно животных, походов и товарищей? Или - если не мыться, то ведь будешь чесаться, так? И вдруг случайно искупался в речке и ничего не чешется, - как же тогда не догадаться, что мыться надо каждый день, и всем не рассказать, чтобы убедить? Или – если человек может в принципе ходить босиком и не заболеет, а у него, наоборот, вырастет специальная корка на ногах, то зачем он придумал обувь? Или - религия: если помолился, принес жертву и – помогло, понятно же, что Бог есть. А если не помогло, значит, Бога - нет, и молиться и приносить жертвы – тогда без толку и глупость несусветная; почему же они сразу этого не поняли, которые раньше жили?.. И… вообще, почему они еще в первобытном обществе не перебили всех вождей-жрецов-буржуев и не сделали социалистическую революцию, чтобы все были счастливы, а столько ждали и мучились, дураки - что ли?.. А о чем спрашивал своего папу первобытный мальчик, если они тогда все ничего не знали, а только капельку про природу, что можно оч. быстро объяснить?..

Папа мне, разумеется, каждый раз все-все объяснял (кроме папы никто в семье ничего не знал, а старшая сестра еще и ржала, как лошадь, и обзывалась «лупоглазой»). Но когда я ложилась спать, то возникали новые вопросы, часть из них утром забывалась, а другую – я специально думала целый день, чтобы не забыть, а потом взяла за правило записывать в тетрадочку, чтобы сразу спросить, когда папа придет с работы и поужинает. Это было мое дошкольное ноу-хау: я сама придумала вести дневник, а только потом узнала, что человечество уже давно... того-с. Только в отличие от всего остального него у меня в детском дневнике были не глупости всякие, а по делу: серьезные вопросы.


(До ужина меня к нему не пускала бабуля, особенно пугаясь тетрадочки, крепко прижатой к цыплячьей грудке тоненькими девчачьими ручками… Но несколько тетрадочек с очередным списком «пачиму» кривыми печатными буквами сохранила в пакете вместе с моими первыми стриженными волосиками и выпавшими молочными зубками. Кстати, я так и не научилась чисто писать от руки: все перечеркнуто и почерк у меня корявый и меняется постоянно так, что ничего прочитать невозможно. Поэтому если б не бабуля, у меня б ничего от детских тетрадок не осталось: никогда не любила грязь, и всегда все выбрасывала).

И так я доставала папу таким списком вопросов ежедневно. Бедный… Но впрочем, вроде ему-то как раз было интересно, а я б с ума сошла, если б меня так дети мучили – тоже много спрашивали, но они хотя бы не догадались записывать…
В этом ничего необычного – если ребенок вопросов не задает, значит – серьезно психически болен. Другое дело, что я очень зацикливалась на одном и том же, потому что хотела понять до самого-самого конца, меня сложно было переключить на другое, - что, вероятно, тоже патология или занудство.


В моем детстве мой папа знал ответы на все вопросы. Я абсолютно была уверена в этом тогда и ни капельки не сомневаюсь сейчас. Но все эти ответы требовали уточнения или иногда меня, маленькую, не удовлетворяли своей расплывчатостью, но – редко, чаще именно уточнений, чтобы он дальше рассказывал, чтобы рисовал мне картину мира…
Потом был подростковый бунт, идеологические расхождения, примирения на почве внука: папа оч. любил маленьких детей, хлебом не корми – дай понянчиться и… попросвещать. Характер у него был такой.

…Прошло много лет, и я спросила: «Па… а почему трава - зеленая, небо – синее, и вообще светит солнце? И как работают телефон с холодильником и телеком? И почему первобытные люди не провернули соцрев? Ну, серьезно, па, как ты мне в детстве объяснял, помнишь? А то вдруг МЕНЯ сын спросит, когда тебя рядом нет…»

Это был очень деликатный разговор на кухне, которая так и осталась нашей агорой несмотря ни на какие перестройки: в гостиной мы только смотрели телевизор, и даже поговорить по поводу фильмов и программ все равно тянулись в кухню, к чайнику. Мне было стыдно, что я выросла, получила философское образование и забыла «почему трава - зеленая, небо – синее, и вообще светит солнце». Т.е. я не знала всерьез, а не только – как объяснить сыну. Что-то помнилось про частицы какие-то, молекулы, атомы, рецепторы и волны, но вместе они не вытанцовывались никак. Я врала в общем-то именно о степени своего незнания, но… мне же было крайне неловко, я же была взрослой и образованной, и – не знала... И… еще мне хотелось эксперимента: что же происходило тогда, когда я была маленькая, что это были за ответы, которые меня удовлетворяли, как они… выглядели? Почему, ну почему я ни капельки не сомневалась в том, что папа знает все? Ведь он же был оч. обычным, средне-образованным русским интеллигентом, - как потом выяснилось.

Папа очевидно смутился, потом в его взгляде растерянная беззащитность сменилась прищуром партийного работника с 40-летним стажем, и… он ушел от вопроса!!! Он «сделал» меня профессионально!!! Так, что… я даже и не поняла, как получилось, что мы перешли к обще-теоретическим вопросам о воспитании детей вообще, о морали-нравственности, политике и т.п. взрослых вещах… разгорячились и… опять вдрызг разругались на идеологической почве: папа был недостаточно либералом (я сейчас рассказываю о событиях 20-летней давности).

И так несколько раз. И я перестала его спрашивать про землю-воздух-огонь-воду… и… атомы…
А моим детям, своим внукам он как-то объяснял – да так, что они, как и я в моем детстве, все точно узнавали и ни капельки в переданном дедушкой знании не сомневались, в отличие от меня маленькой, т.е. спрашивали гораздо меньше, даже сам папа с удивлением это отмечал…

Но проследить, как именно это священнодейство происходило, мне не удавалось никогда. Потому что я, дура стоеросовая, не могла молчать! Папа внукам рассказывает так, что они слушают, открыв рот, и тут я влезаю со своими уточнениями, а то и откровенной критикой: «Ну, нельзя же детям – и так ненаучно, па, ну что ты им гонишь… ой, рассказываешь? А вот без этого коммунистического гуманизма нельзя, а? Да это ж ханжество сплошное, что ты говоришь!»
«Мама, ну замолчи же, дай деде рассказать! Нет, так невозможно» - и они возмущенной стайкой покидали кухонную агору, перебираясь в гостиную, или шли гулять, или – якобы! – делать уроки в своей комнате, - конечно, якобы: потому что вместо того, чтобы молча заниматься, как только и можно хоть что-то выучить, они продолжали болтать, я же все слышала, хоть и нечетко - бубнеж. С дедом. И он продолжал им рассказывать…
И вообще он их всегда от меня уводил! Они все мне не верили…

Да, мне верили одноклассники, однокурсники, коллеги и любовники (эти меньше всего почему-то), друзья и враги, молодые и старые, но дети… нет, дети мне не верили никогда. «МАМА рассказала, сам понимаешь - делить на сто надо», - говорили они друг другу, подмигивая. И никакие – абсолютно никакие! – самые достоверные доказательства их отношения не меняли: дети их долго проверяли, и иногда, со вздохом, соглашались. Редко. А деду верили всегда. Пока были маленькие. Потом они его просто любили. Уже без вопросов.

И не бунтовали подростками, как я… против деда. Они против меня бунтовали. Но я строгая была: бунт подавляла в зародыше. Или скандал и санкции – вот как хотят. И тогда они перестали мне рассказывать про свою жизнь… правду. Они рассказывали только факты, от которых было не отвертеться: типа двоек или пятерок в дневнике, и… ложь. Т.е. то, что я хотела услышать, как им казалось… А ни фига – я всегда ловила их на вранье: «В глаза смотреть, что увиливаешь?! Формулируй свои мысли четко и ясно! Откуда это косноязычие, что ты мямлишь? А все почему? Читаешь мало потому что, вот и результат.» Ха, думали, что хорошо меня знали: что именно я хочу услышать… щазззз… меня на мякине не проведешь…

Что бы такого наиболее яркого из гносеологических примеров нашего общения привести?.. olhanninen.livejournal.com/29593.html Например, я уже рассказывала о тех версиях, которые мой сын приводил относительно своего появления на свет. Что он ни на полстолько не поверил мне про сперматозоид и яйцеклетку, а детсадовским товарищам про капусту - только вьет!

Дед с ними на эту тему не говорил – они его не спрашивали. Так он мне сказал. Или папа уходил от вопроса – я так думаю… Сын тоже говорит, что деда рассказывал ему что-то о том, как его (сына) все ждали и любили заранее: что есть стопроцентная истина, кстати.

Когда я спрашивала… не помню, хоть убейте, но вроде он что-то мне рассказывал аналогичное – что-то про любовь между ним и моей мамой и как они хотели детей, и любили меня задолго до и всей семьей ждали, когда я рожусь… Причем «любовь» звучала во всех случаях одинаково… и оч. похоже на любовь к родине… и к партии… и к соцреву… И в конечном итоге получалось, что чуть ли не вся страна с нетерпением ждала моего появления на свет… Мир? Нет, вроде про весь мир ничего не было…

И, черт возьми, прости Господи, я-ребенок не находила в этом ничего противоречивого… Тогда.
Дело в том, что и нас с сестрой, и своих внуков папа начинал любить, как только узнавал о том, что данные товарищи в проекте. Искренне. И сколько бы ему ни нарожали, он бы всех любил. Сто пудов: такой был человек.

Моя мама… пыталась рассказывать в основном о том, что она знала абсолютно точно – бытовые подробности прошлого, или какие-то слухи, сплетни подружек, или житейские «общеизвестные» истины – что поделаешь, химик: естественно-научный склад ума: надо делать зарядку по утрам. (Вот и делает уже до 77 лет).

А это было - не совсем то. Тем более, что относительно прошлого она всегда как-то странно корректировала не то, чтобы детали, нет, - детали она просто четко обрисовывала, из того, что запомнила, конечно, а если не знала или не помнила, то так прямо и говорила - а… какие-то нормальные человеческие реакции, восторги, например: постоянно снижала пафос… И всегда ужасно расстраивалась: «Ох, я бы рассказала, но нет у меня этого дара рассказчика, ну что же делать, если не умею? Иногда так обидно, ведь столько всего было… А все всё неправильно рассказывают. Вот дед (мой папа) он умеет, златоуст, а я - нет. Но он – такой выдумщик, сама знаешь, вот я бы…»

Дети моей маме верили, но всерьез ее рекомендации по жизни не принимали. А меня эти наставления всегда бесили, и я ничего не могла с собой поделать… И не могу до сих пор. Стараюсь молчать. Все советуют поддакивать, а я не могу, - в лучшем случае только цежу сквозь зубы: «Возззззможжжжжно»…

Я (уже взрослая, обнимая папу с мамой в праздник Победы, девять лет назад, когда жив был папа): «Ну, вы у меня оба – герои Великой Отечественной войны! Блокадница и ветеран. Горжусь! И дети гордятся. Дети, ну?!»
ДЕТИ: «Да любим мы бабушку с дедушкой, что ты, мама… понукаешь все время?»
МАМА: «Какие же мы герои? Это нам власти говорили, что мы герои, а мы только пытались выжить. Деваться-то некуда было. Кто бы по своей воле в блокаде остался? Но мы там оказались, вот и…» И мама рассказывала о том, как плакала прабабушка, ее бабушка, когда делила кусочек хлеба на несколько частей, чтобы давать маленькой маме в течение дня, а сама мама канючила: «Бабушечка, ну дай все, ну дай, так хлебца хочется, дай все сейчас, я потом просить не буду, обещаю»…
ПАПА: «Да, тяжелое было время, но, несмотря ни на что мы всегда верили в победу, уже, кажется, совсем нет сил, а все равно, на последнем издыхании… И какие замечательные люди кругом – я ведь тебе много про Федю Украинцева, своего однополчанина, рассказывал? И вот, однажды, Федя…»

Сестре я верила безгранично в юности, когда бунтовала против предков: она была умная. Оч. умная, эрудированная, прогрессивная и… умела рассказать, билин, прирожденный лектор, хоть и издевалась постоянно: и не поймешь сразу, где именно, а после разговора чувствуешь – над тобой стебались, а за хвост не схватить. Сложно пережить подобное: еще десять раз подумаешь, провоцировать на разговор или нет. Но и удержаться от соблазна было невозможно…
Из-за нее я собезьянничала и пошла на философский, но я училась лучше и даже получила красный диплом, а она - нет (что уже подчеркивалось много раз, чтобы вы не думали, что я-то сама от сохи, вот). Но никогда, никогда после ее смерти у меня в разговоре с кем-либо не возникало ощущение, что еще немного и я пойму… все-все. Еще чуть-чуть и…


…А бабуле я не верила даже ребенком, хоть она и рассказывала ужасно вкусно – так бы и слушала целыми днями. И не знаю, почему… Что-то было в этих рассказах не «наше»… Например, у них дома в гостинной был белый рояль. А в детстве я видела рояль только в филармонии или школьном актовом зале, и - черный. Куда это годится? Раз.
А, во-вторых, из-за бабули я уже много лет больше не ощущаю себя графиней (хоть и незаконнорожденной), потому что… как она создала целую семейную мифологему, я расскажу тоже как-нибудь: хотела сегодня, но сбилась, как всегда… уже который раз, кстати… Хоть и фотографии давно готовы, но что-то держит (а мало ли, вдруг еще не все знают, что я – никакая не графиня, - может, и это не дает сказать)…
Между прочим… что самое интересное… на бабулину мифотворческую провокацию поддалась даже сестра… и… она так и умерла графиней… я ведь недавно узнала, что мы не…

Не знаю, что-то я рассентиментальничалась сегодня… Потому что дождь.
Рейтинг блогов
Tags: миф, папа, семья
Subscribe

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 101 comments