olhanninen (olhanninen) wrote,
olhanninen
olhanninen

Categories:

Семейное сказание об исторической правде о моем польском прадеде – 3

Долго-долго думала, показывать вам эту фотографию или нет. Смотрите, какие толсты-и-и, обычные и – самое ужасное – одинаковые. Мещане-с, что с них возьмешь…
Присмотритесь внимательно, а вот средний мальчик ничем таким не выделяется, а? Ну… благородством осанки, к примеру, особой э-э-э…нтеллигентностью во взгляде, достоинством врожденным, в конце-то концов? Нет такого ощущения, что он, приемный ребенок, нет? Совсем нет?..
Эх, вы-и-и… я-то думала, как друзья - могли бы, несложно ведь… а вы даже намеков не понимаете. Толстых-претолстых.
Дед это мой, вот что.
…Или – предупреждение: даю последний шанс! - качество фотографии помешало вам увидеть то, что надлежит,– побоялась я ее из картонной рамочки выковырять, она туда навечно вроде вставленная, к тому же ветхая, столетняя: где-то двенадцатый год прошлого века, полагаю. Фотографiя А. Нарвайша у Нарвских воротъ Старо-Петергофскiй пр. д. № 54 С.П.Б.

Семейство моего деда железнодорожного инженера в начале ХХ века
Семейство моего деда железнодорожного инженера в начале ХХ века.

…У нас была садистическая эпоха. В особенности по отношению к девочкам, женщинам и старухам. Просто какой-то анти-женский период, так бы я определила социзм с недоразвитой женской составляющей (хотя, возможно, это одна из его характерных черт, кстати). Мужчины еще как-то могли потешить свойственный им воинственный пыл за счет военно-патриотической литературы, почесать брутальность партизанскими байками.
А вот хэппиэндовых романов про любовь, морковь и помидоры для слабого пола не было совсем. Про любовь с первого взгляда, верность на всю жизнь, приключения, опасности, страдания и разлуку, которые бы, несмотря ни на что, заканчивались свадьбой. Про роковые страсти, низкое предательство и обманутую любовь. Про потерянных и обретенных детей и родителей. Про торжество добродетели и наказание порока, про счастливую жизнь до глубокой старости и… – нет, вот про то, как все они умерли в один день, как раз совершенно лишнее. Про графьё, в самом деле, - не про стахановок же!

Поэтому из уважения к старенькому страстотерпцу Эдичке я согласна сказать так: У НАС БЫЛА ВЕЛИКАЯ садистическая ЭПОХА с неженским лицом!

Что вы поминаете классику ни к селу, ни к городу? Разве то, что я описываю похоже на классику? Тем более, русскую? Что-то типа Жорж Санд женские запросы немного напоминают, да, но немного, а попробуй без очереди достань даже ее, болезную, в районной-то библиотеке, чтоб дома, перед сном, с чаем да ватрушкой, - совесть поимейте: матери да хозяйке не в Публичку ж ее читать по ночам-то бегать?! Всему ведь свое место и время… люди, годы, жизнь…
И прекрасные дамы выкручивались, как умели: сплетничали, как выдастся минутка. А городские народные сказительницы придумывали не то, что одну какую консуэло, а целые сериалы. И чего там только ни было… Например, про своих предков, чтоб слушательницам-не-мифотворицам обидней стало.

1. СОЗДАНИЕ МИФА.

Вот, например, моя бабуля.
Я уже рассказывала, как она годами (!) развлекала своих подружек сериальными историями про семью своего второго покойного мужа – неудачливого афериста, картежника и бабника, а я – под дверью подслушивала. О чем они были?.. Сложный какой вопрос-то… Это как дайджест сериала составить. Что ж… попробуем.


2. СЮЖЕТ МИФА.

Итак… Жил-был в своем родовом поместье под Варшавой высокородный граф Радомский, красавец-кутила, дамский угодник, гусар и балагур. И однажды поехал он с однополчанами в цыганский табор кутить, где встретил неземной красоты девушку, в которую влюбился сразу и навсегда. Узнав об этом, его жена, в гневном возмущении забрав детей, уехала в Варшаву. А он поселился вместе с юной разлучницей-цыганкой в своем поместье. И даже собирался на ней жениться, - такой сильной была его любовь. И пока граф хлопотал о разводе, она родила ему сына, которого крестили Антоном, а сама, прихватив семейные драгоценности Радомских, сбежала с конюхом (какой позор!) в Париж, бросив новорожденного младенца.
В Париже она бросила конюха, затем колесила по всей Европе в качестве международной авантюристки, а, возможно, и шпионки, но в конечном итоге стала вести настолько разгульную жизнь, что один из ревнивых любовников ее зарезал, бросил тело в Сену, а сам застрелился.

Граф переживал страшно, а потом вернулся к своей жене, которая, будучи истинной христианкой, хоть и католичкой, его великодушно простила, поскольку граф превратился в прекрасного семьянина и больше никогда не позволял себе ничего подобного. Но сына от цыганки он, будучи порядочным человеком, тоже не оставил своим вниманием, отдав в семью дворецкого и, тем самым, обеспечив прекрасное воспитание. Впоследствии отец собирался Антошу официально усыновить.

Но когда ребенок превратился в юношу, то наследственные наклонности в нем возобладали: поступив в гусарский полк, он стал неумеренно употреблять шампанское, драться на дуэлях, играть в карты и на скачках, знаться с падшими дамами полусвета и вообще творить всякое безобразие. И тогда граф-отец для острастки пригрозил лишить сына наследства. А тот под влиянием никудышных друзей и назло отцу вступил в коммунистическую партию большевиков. Но в этот момент к власти в Польше пришел Пислудский, коммунистов стали немножечко резать, и Антон вынужден был бежать в Советский Союз, где после долгих мытарств и скитаний нашел свое счастье в лице моей бабули, которая, хоть он и был много старше ее, подарила ему дочь – очаровательную малышку-Верочку. Но счастье оказалось недолгим: Антона скосила чахотка, которую он приобрел во время скитаний. Он умер счастливым, на руках нежно любящих его жены и дочери…

…А из залЫ ей кричат: давай подробности, - т.е. другие старушки с кухни. И бабуля выдавала на горА: про виллы, дворцы, кареты, банкеты, сервизы, платья, шляпки, галуны, позументы и прочие нашивки и прибамбасы (мне не воспроизвести, так что проехали, пардон)… Так как действие разворачивалось не только в поместьях, цыганских таборах, но и в мировых столицах, то… и столицы описывала, не боись: «туманный Лондон, где вечный дождь, и все кругом такое мрачное-мрачное»; «кто не знает, что Париж - столица моды, город легкомысленный, ветреный и прямо скажем – порой не образец морали, а форменное бесстыдство: и вот идет такая фифа, и декольте у нее тааакое… ужас: грудь только чуть-чуть прикрыта кружевами, а кружева какие, милочка, щас я вам нарисую лучше, и вот такусенькая маленькая шляпочка с вуалеточкой»; «Варшава по сравнению с Петербургом выглядела ужасно провинциально, к тому же эти поляки со своим непонятным гонором, когда все, практически все копировалось с Петербурга, да и то получалась какая-то пародия, то есть жить там было совершенно невозможно, более того, скажу я вам – вульгарно, но полякам, может, и ничего, хоть и одно названье, что Европа, хотя, конечно, и есть красивые костелы, и семьи старинной родовитости все еще встречаются, - надо им отдать должное»…

Иногда старушки просили рассказать тот или иной эпизод еще раз и подробнее. Бабуля притворно морщилась: «Ой, ну что же еще вспомнить-то, я же вам уже все рассказала…» И рассказывала по-новому, еще ярче и красочней, с большим количеством исторических подробностей, деталей моды, сервировки, архитектуры и этикета. Подружки активно принимали участие в рассказе - уточняли, предлагали свои варианты: «Анечка, может, ты плохо запомнила, не так поняла, как Антон тебе рассказывал, все-таки так быть не могло, а, скорее всего, было вот эдак»…

…Верили ли старушки-подружки моей бабуленьке? Ну, не знаю – вот уж чего точно не было, так это того, чтобы я их спросила… Думается, что да, верили: как подружке, раз. Как соавтору, два. Как любой слушатель верит, когда ему что-то чудесное рассказывают, три. По многим причинам верили, а то – зачем бы они к ней приходили и каждый раз затрагивали эту тему с живейшим энтузиазмом? Не из врачебных же или историковедческих побуждений: уж кем-кем, а правдоискательницами мои героини не были – для этого у них слишком скушная была жизнь.
Жизнь же всегда скушная, даже если легче, чем у них… Как же нам не мифотворствовать, господа?!.

«А наша Верочка-то (моя мама), оказывается, – графиня, надо же, то-то она такая красавица, гордячка да умница», - ахали бабулины подружки. «Да уж, порода, никуда не денешься», - несколько надменно поглядывала на них бабуля…

3. ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ МИФА.

Про уже сложившийся миф я помню, и структуру, и как работал, но вот как зародился – нет… Как сейчас вижу себя замерзающей в коридоре у кухни, - босиком переступающей с ноги на ногу на крашенном полу, как пытаюсь стоять на одной ноге, а другую греть, растирая, у приоткрытой двери в святая святых советской интеллигенции, - где бабуля рассказывает подружке очередную правдивую историю, - проклинающей себя, что не прихватила плед, забыла надеть шерстяные носки, но в комнату вернуться не могу: боюсь пропустить хоть слово, - так было завораживающе интересно все то, что я слышала… Главное, когда они соберутся в следующий раз, - не забыть надеть шерстяные носки и кофту…

Но что же происходило со мной, когда я впервые узнала, что мы – графы (ну… почти, почти, но хоть капельку-то!)? Нет, не помню. И потому боюсь, что это открытие сделала как раз сестрица, сложив два и два – мой пересказ бабулиной истории про своего покойного мужа, его детство и родителей и то… что этот человек – наш с ней дедушка… Возможно, я забыла этот эпизод от обиды, что конечный вывод был сделан как раз не мной…

А как же реагировала на наше знание бабуля? Гм… когда бабуля узнала, чем эти истории стали для нас с сестрой она…. полагаю, что по меньшей мере – оторопела. А представьте себя на ее месте: рассказываешь кому-то, прям скажем, не совсем правдоподобную историю, а через некоторое время выясняется, что случайно услышавшие ее люди, причем совсем не те, которым ты рассказывала, так вот эти непреднамеренные слушатели делают из нее какие-то вполне серьезные выводы, принимают решения, и вообще – меняют свое поведение, да что там – образ жизни… Дела-а-а…
Но, вероятно, быстро сориентировалась в обстановке: все, что ни делается, - к лучшему: девочки, понимая про свое непростое происхождение, будут лучше себя вести и стараться в школе!
Когда мы с сестрой приставали с вопросами «про прежнюю жизнь», бабуля как-то удивительно тонко умела уходить от прямых ответов, не отрицая, но и не подтверждая впрямую наше… графское происхождение.

…В раздумье останавливаюсь на пороге ванной.
- Бабуля, а как графини жили?
Бабуля полуоборачивается ко мне раскрасневшимся от стирки лицом, упирается рукой в поясницу:
- Графини жили хорошо-о-о… А вот обязательно приставать ко мне сейчас, а? Когда я вся в пене, в мыле?
- Ну… бабунь, ты же все время в чем-то, и вообще занята… А я на минуточку спросить… «Хорошо» - это я понимаю, а как?
Бабуля, отирает пот со лба, вносит бак с бельем и ставит его на плиту. Щас вонищи будет, но я мужественно перетерплю:
- А кем графини работали?
Бабуля, одновременно помешивая бак, растирает поясницу:
- А вот ничего они не работали!
- Что же они тогда делали?
Бабуля, задумчиво заваривая кофе и продолжая мешать вонючесть в баке:
- Ну, танцевали на балах… Музицировали, книжки читали тоже… иногда… выходили в свет…
- Лентяйки были, да? Буржуйки и пили кровь? А почему тогда, мне папа читал, они в книжках как хорошие?
- Ну почему сразу лентяйки? Следили за домом… за модой… за детьми… Вот – занимались благотворительностью!
- А что это?
- Например, общества всякие организовывали, учили крестьянских детей грамоте…
- Они работали учительницами!
- Почему работали? Я же тебе объясняю, что они не работали, то есть: хотели - учили, не хотели - не учили, их никто не заставлял делать добрые дела…
- А если не заставлял, то зачем учили?
- Делать им было больше нечего потому что! И вообще дай спокойно кофею попить!
- Бабулечка, ну ты его пей, пей, а мне рассказывай, тебе же никто не мешает пить. А что маленькие графинчики делали?
Бабуля автоматически:
- Графинюшки. Тебе же папа читал про Наташу Ростову? Вот все это и делали.
- А… если у них слуха не было – все равно танцевали? И… пели? А если лошадей не было, то они фигурным катанием занимались, художественной гимнастикой?
- Как это у них не было лошадей?! Какой гимнастикой, каким катанием? Танцами, говорю же, тан-ца-ми! И слона можно научить, было бы желание… Но самое главное – они были хорошо, просто прекрасно воспитаны и не приставали все время к взрослым со своими глупостями… а… вышивали, например.

Грустно пощелкивая ножницами, я потащилась в спальню, чтобы тихой сапой отрезать кусочек от простыни: все равно бы никто не заметил – она же большая. А нужен мне он был, дабы прям щас и начать вышивать себе платочек, как героиня «Лунной сонаты, пардон за совковость, конечно - долины» Лондона, хоть она и не была графиней. (Книжку эту читала сестра, и я – когда она была в школе. Я вообще читала все-все, что и она, потому что прятать от меня что-либо было нельзя: «шалая», я могла сломать секретер, порвать со злости тетрадки сестры или мамины рукописи, а от плача у меня поднималась температура, и начинался приступ. – «Не дай Бог, что с ребенком, пусть лучше читает, все равно ничего не поймет», - такая у предков выработалась педагогическая позиция). Бабуля, раскусив мой маневр с ножницами, кряхтя и тьфукая, бросила стирку, разыскала в своих загашниках батист, который оказался обычным куском белой материи, кружева и пр. прибамбасы, и целый день возилась со мной, безрукой, у которой – тем не менее (?) - руки были не туда вставлены, чтобы хоть чему-то научить, раз вон дятя в кои-то веки само захотело рукодельничать.

Платочек получился кривой, воланчики кружев пришились неравномерно, вышивка-мулине – черешенка с листочками - натирала нос, когда сморкаешься, и, – хотя папа с мамой усиленно восторгались, - я разделяла саркастические хмыканья сестры: платочек никуда не годился…

Между мной, слоном и Наташей Ростовой была дистанция огромного размера. Учиться танцевать было безумно скушно и бессмысленно, ведь мои папа с мамой никогда не танцевали, хотя и умели - когда у нас собирались гости, то все чинно сидели за столом: они были уже не молодежь, чтоб по танцулькам шастать. И в свет выводить меня родители не собирались, тем более - устраивать мне первый бал Наташи Ростовой. К тому же, в кружке танцев было всего два мальчика, которых явно не хватало на двадцать девочек.
После третьего занятия я заболела в очередной раз, а после выздоровления решила найти кружок конного спорта: по полям и лесам можно было бы ездить и без партнера, в отличие от танцев… Но лошадиный клуб оказался безумно далеко, родители работали, а бабушка возить меня загород каждую неделю категорически отказалась, в конечном итоге согласилась сестра и даже поехала выяснять условия приема, но, оказалось, туда не брали таких маленьких, а самое главное – я все время болела.

В силу последней причины отпадала даже музыкальная школа (если б даже у меня и развили в конечном итоге слух): я и в нормальную-то английскую ходила редко. Оставалось только чтение, истинно графское занятие: и я читала, читала, читала…
И никак не могла взять в толк, как же графы могли прекрасно воспитаться, чтобы не приставать к взрослым со своими дурацкими вопросами, если в книжках столько всего непонятного… Оч. я старалась сдерживаться в этом плане, но… если честно, то ничего не получалось, кроме мучений.

…Память – такое странное созданье… Я помню только вокруг каких-то совершенно материальных вещей – фотографий, платочков, книг, писем, вилок, ложек. И не помню, если мысли не за что уцепиться. Так у меня получилось вспомнить, и даже не вспомнить, а не забыть – я как-то никогда эту историю не забывала, - что предшествовало и воспоследовало платочку с черешенкой, пусть и нет нигде давно этого платочка, но был он, может, и сейчас где-то валяется в мамином архиве, а я его просто не нашла: бабуля ведь все хранила, и вряд ли мама, такая же барахольщица, выбросила. Только я могла – вечный семейный выбрасыватель барахла, вдруг как покажется никогда боле не нужным – и в помойку.
Это точно была черешенка, что-то красное с желтым, и два зеленых листика у черенка, вишенку я вышить не могла – у меня ведь и на вишню аллергия…


Самое интересное, что даже перманентное существование тети Веруси, сестры деда Антона, нисколько не вредило функционированию мифа. olhanninen.livejournal.com/48396.html Да-да, той самой феи-крестной, которая своими подношениями в блокаду спасала мою семью от голода. Зная обо всем этом, мы с сестрой ее, добрейшее существо, даже немного побаивались: ведь, по нашему мнению, она была нам не родной, раз наш дедушка был приемным ребенком в ее семье.

Как-то мы спросили ее об ее отце: как это было – служить дворецким в графском поместье? Тетя Веруся весьма удивилась и ответила, что она не знает, поскольку ее папа был не дворецким, а инженером, к тому же сам родился в Петербурге, в семье служащего, а когда тот переехал из Польши в Россию, она уж и не помнит, хоть родители что-то и рассказывали, но давно это было.

- Бабуленька, а тетя Веруся говорит, что ее папа был железнодорожным инженером, а не дворецким.
- Ну что Веруся может знать, если ее в то время и на свете-то не было? Мало ли что ей кто рассказывал, рассказать-то что угодно можно. К тому же о таких вещах сейчас не принято говорить. Ни в коем случае не сболтни в школе: это наша семейная тайна.
- А как же инженер-то и чтобы дворецкий, бывает, да?
- Это он сначала был дворецким, а потом выучился на инженера и уехал в Питер. Вместе с семьей. А… Антоша, когда тоже уехал из… Польши, их нашел. Потом. После революции – но только… сестру.

- Тетя Веруся, а… где живут Ваши другие братья и сестры?
- О… это долгая история. Жизнь раскидала по разным городам, сейчас уж никого не осталось. Мне уже бежать надо, я как-нибудь потом тебе расскажу, хорошо?

Прошли годы, умерла бабуленька, слегка уже началась перестройка, а мной овладела идея уехать заграницу. И в 1986 году я уговорила маму нанести визит уже тяжело больной тете Верусе, с которой давно не общалась: как-то после смерти бабушки мама еще поддерживала контакты с родственниками, а мы с сестрой уже нет – к сожалению, их дети были простыми совслужащими, без особых духовных запросов, а наша интеллектуальная и тусовочная жизнь била ключом…

Тетя Веруся ужасно обрадовалась нашему визиту, кулинарно наруководила своей дочерью на просто-таки пир горой. А я-то - дура, господи, какая идиотка!!! – вместо того, чтобы разговорить ее о прошлом, стала расспрашивать, есть ли у нас родственники заграницей, в Польше, но особенно в Соединенных Штатах Америки. Тетя Веруся ужасно перепугалась и все шепотом приговаривала, что, может, они где и есть, но она не знает, никогда не переписывалась, что как в революцию братья и сестры пропали, так от них ни гу-гу, да ей и не надо ничего этого, и не хочет она, и дочке знать такое ни к чему… Вот и поговорили…

…Во многом моя сестра была согласна с бабулей: она считала, что в детстве знание о своей... избранности оч. полезно - при правильном воспитании обеспечивает его устойчивость. Чтобы соответствовать, ребенок должен заниматься спортом, музыкой, читать умные книжки, вести себя прилично, выглядеть аккуратно.
А во взрослом состоянии это уже не имеет значения - граф ты или нет. Потому что ты уже сформировался. Так что ее этот вопрос не очень-то интересовал. Будучи юной девушкой, однажды я спросила ее, что она думает, как полагает – наврала ли нам наша бабуля, и где именно?

Сестра с состраданием посмотрела на меня:
- Тебе это недоделанное графство так надо? Ты же уже выросла… или нет? И потом… она НЕ ТЕБЕ рассказывала. Понимаешь, что это значит, или объяснить?
Семейное сказание о правде о моем польском прадеде - ПРОДОЛЖЕНИЕ истории с фотографией
Tags: Польша, бабуля, мама, миф, семья
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 67 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Recent Posts from This Journal